Мы уселись на лавку, вкопанную у края тренировочной площадки для собак.
Миша Солодов, также служивший в нашем отделении, метал палку своей собаке — суке немецкой породы, носившей кличку Багира.
— Апорт! — Кричал он и закидывал палку подальше.
Красивая немецкая овчарка мчалась за ней во весь опор. Потом изящной трусцой возвращала палку хозяину.
— Молодец! Умница, Багира, — хвалил он довольную собаку, поглаживая ее по выпуклой голове.
— Значит, ты уже младший сержант? — Спросил Нарыв с улыбкой, — много ж я пропустил.
— Да. Немало, — сказал я, поглаживая Булата по холке.
Нарыв приехал из отряда к полудню и первым делом пошел узнать, что там с Пальмой.
Шишига, доставившая его на заставу, тут же увезла Тарана, который попросил подбросить его в отряд.
Хотя шеф хотел доложить про Пальму еще несколько дней назад, не стал усугублять ситуацию, когда Клим Вавилов выкинул свой фортель. Обождав, он наконец, позвонил начальству и все рассказал. Тогда его вызвали в отряд, для разбирательств.
Нашему отделению выпало новое испытание, которое, совершенно точно последует дальше.
Нарыв все-таки прошел комиссию и подал рапорт, чтобы служить на Шамабаде. Начальство, конечно, пошло навстречу. Теперь восстановившийся старший сержант снова возглавил отделение «хвостов», как иногда у нас называли собачников. И теперь стал одним из главных фигурантов Пальминого дела.
Он вернулся на Шамабад, даже несмотря на то, что понимал: у него будут проблемы, когда в отряде узнают про служебную собаку.
— «Немало». Это мягко сказано, — поджав губы, покивал Слава. — Вы пережили за это время столько, что только удивляться можно. Вон, зампалита поменяли. Как он, этот Пуганьков?
— Растяпистый немного, — пожал я плечами. — Ну ничего. Пока что покатит.
Нарыв ухмыльнулся своим мысля. Прыснув, спросил:
— А его жена че, со всеми заигрывает?
— И с тобой тоже? — Криво ухмыльнулся я.
— Ага. Еле от нее отделался.
— Ты? Отделался? — Я рассмеялся. — Ты ж у нас «лучший парень на деревне».
— Так это ж офицерская жена, — Слава изобразил веселое удивление. — Иметь с ней дело даже как-то неприлично. Да и потом… Что-то мне уже не хочется с девками играться.
— Че, распустил всех своих невест?
— Распустил, — вздохнул Нарыв. — Да, если честно, они сами разбежались, видать. Никто из них мне даже письмеца не прислал, хотя я писал, говорил им, что ранили. Мне тогда, понимаешь ли, тяжко было. Думал, инвалидом останусь на всю жизнь.
Мы вместе помолчали.