– Вы не имеете права! Даже если я случайно… случайно попаду в плен, то из меня не выжмут ни слова. Вы мне не верите?
– Сдача в плен приравнивается к предательству, – сухо обронил Лесков.
– Я никогда не стану предателем. Я неплохо себя чувствую, мне надо лишь немного отдохнуть. Через сутки я встану в строй и буду сражаться вместе со всеми. Я ненавижу фашистов.
Лесков выжидающе смотрел на подполковника. У него была перебита нога, и встать в строй или двигаться самостоятельно он не сможет ни завтра, ни даже через неделю.
Немцы снова открыли артиллерийский огонь. По периметру взлетали разноцветные ракеты, и быстрые тени бежали по траве. В километре, не далее, слышался звук моторов. Кольцо стягивалось со всех сторон. Если до этого особист Лесков собирался оставить вместе с подполковником своего помощника-лейтенанта, то сейчас он раздумал.
Начальник оперативного отдела дивизии являлся носителем многих важных сведений, и не только о своей дивизии. В сумятице отступления, когда подразделения перемешаны, частично уничтожены или рассеяны, вряд ли сведения подполковника будут иметь слишком большую ценность.
Подполковник сам решил свою участь. Он уговаривал особиста сохранить ему жизнь, клялся в верности присяге. При свете ракет блеснула слеза, катившаяся по щеке. Лесков понял, что подполковник слаб духом и, в случае чего, спасая жизнь, расскажет немцам все, что знает.
– Заканчивайте, – коротко приказал он лейтенанту.
– Не надо, – закричал подполковник.
Выстрел оборвал крик.
– Звери! Какое зверство. Добивать раненых командиров!
Фельдшер, который прошел Гражданскую войну и видел всякое, убеждал женщину:
– Значит, не было другого выхода. Забудьте, что видели. У нас полторы сотни раненых, дай бог, если спасем половину. Да успокойтесь же, товарищ капитан!
– Я спокойна. Я очень спокойна.
Она закурила и пошла дальше отдавать необходимые распоряжения.
Но эпизод с подполковником выбил ее из равновесия. Наталья Викторовна ненавидела в эти минуты Лескова. И одновременно с брезгливостью вспоминала мольбы о пощаде подполковника, который по ряду причин был обречен, но потерял всякое мужество.