Полина Сергеевна

Дедушка придумывал ему игры с корабликами и водоплавающими игрушками. А после этих игр сам убирал в ванной, забрызганной от потолка до пола.

Полина Сергеевна, никогда не повышавшая голоса, дважды все-таки сорвалась на крик. Первый раз это случилось при очередной перепалке мужа и сына с Юсей. Теперь они оба не переносили Юсю, она их раздражала, как гвоздь в ботинке.

— Прекратите! — воскликнула Полина Сергеевна. — Немедленно прекратите! Вы ведь взрослые люди и должны понимать, что ссорами ничего не добиться, не решить, не выправить.

Я не могу жить в обстановке ссор. Они меня убивают, — добавила она тихо.

— Вот именно! — самодовольно усмехнулась Юся, по-своему растолковавшая взрыв свекрови. — Хватит меня шпынять!

Сенька и Олег Арсеньевич стиснули зубы и посмотрели на нее с ненавистью, которую называют испепеляющей — поднеси спичку, и Юся запылает. Юся была несгораемой.

Второй раз досталось бабушке Клаве. Полина Сергеевна оставила ее с внуком, а когда вошла на кухню, увидела, что в одной ручке у Эмки соленый огурец, а в другой кружочек копченой колбасы.

То и другое он толкает в рот.

— Что вы творите! — бросилась к внуку Полина Сергеевна. — Как вы можете!

Эмка расплакался — испугался бабушкиного крика и обиделся, что лишили вкусненького.

— А что такого? — выкатила рачьи глаза Клавдия Ивановна. — Я своей Люське еще месячной огурчик давала, дети любят посолониться.

— Вы могли… — задыхалась от негодования Полина Сергеевна, — могли… давать ей хоть цикуту. Может, и к лучшему было бы.

Но у мальчика тяжелейший диатез! Мы два месяца пытаемся вылечиться без применения гормональных средств. У него строжайшая диета! А вы… — «Дура набитая!» — хотелось крикнуть Полине Сергеевне. — Если вы такая добрая бабушка, покупайте ему финское козье молоко, пятьсот рублей за литр! Я вам запрещаю, слышите? Запрещаю давать что-либо ребенку. Я пожалуюсь Олегу Арсеньевичу!

— Поль, ладно тебе! — струхнула Клавдия Ивановна. — Ну все, проехали. Слушай, а цукута — это что? Вроде цукатов?

Юся где-то пропадала, а Сенька стал чаще бывать дома.

В зимние каникулы съездил с приятелями на три дня покататься на лыжах, остальное время провел с родителями и сыном. Про Сеньку нельзя было сказать, что он обожал сына так же безоглядно и безрассудочно, как дедушка с бабушкой. Но как только Эмка перестал быть неотъемлемой частью Юси, Арсений стал по-другому смотреть на сына, точнее сказать — приглядываться к нему и прислушиваться к себе.