Подробностей этого жуткого сновидения я не помнила, но при одном воспоминании о нем у меня в мозгу словно начинал ворочаться огромный скользкий спрут, посылая во все стороны упругие флюиды животного страха…
Спрут? Или кальмар? Кальмар ведь — тоже спрут?
Тогда, ночью, я пыталась бороться с этими прямо-таки кафкианскими ужасами всеми доступными мне способами, за исключением алкогольного: этот-то, как я уже уяснила на собственном печальном опыте, только усугублял положение. А способы борьбы с ужасами традиционно включали в себя сексуальные истязания Саши Воронцова, который, хоть и всегда проявлял великолепный темперамент, на этот раз уполз от меня в ванну на четвереньках, да еще заперся на щеколду.
Напрасно. Мне уже и самой ничего не хотелось: налипала тяжелая сонная дремота, в которой сдавленно роились какие-то растрепанные обрывки… даже не мыслей, а каких-то бесформенных жужжащих отголосков, похожих на ополоумевших перепуганных шмелей.
И потом я провалилась…
И потом я провалилась в нарастающее гулкой колодезной бездной забытье, которое и сном-то назвать язык не поворачивается.
А наутро, проснувшись и заглянув в глаза просочившемуся в комнату солнечному лучу, я сказала, не глядя на Сашу Воронцова:"
"— Что-то случится… что-то случится, у меня нехорошее предчувствие. Нервы, что ли, подлечить… но они у меня вроде никогда особенно не шалили.
— Если не считать поезда, — отозвался Александр. — Я никогда не забуду, как ты тогда, утром, когда нашли тело этого Денисова… схватила меня за руку… Я думал, что сейчас ты просто сломаешь ее.
…А теперь, когда я сидела рядом с Эдуардом Сергеевичем Рощиным, бок о бок с начальником его охраны Сергеем Дубновым, казалось, что в этот блистающий огнями великолепный зал со столами, уставленными всем, что только мог дать благодушествующий и щедрый летний Сочи, — что в этот зал никак не может проникнуть смерть. Просто нет ей тут места, и все.
Несмотря на предупреждения Воронцова, я все-таки вынуждена была выпить два бокала шампанского и немного белого вина.
В голову слегка вступило, и я некоторое время сидела как в столбняке, ожидая, что, быть может, снова придет та самая загадочная дурнота, появлявшаяся невесть откуда и непонятно почему, и точно так же — по-английски — удалявшаяся и распускавшая тиски на горле.
Впрочем, скоро я и думать перестала об этом. Единственное, что омрачало мое настроение, так это то, как смотрел на меня Воронцов.