– Да-с, – с жалостью сказал старик, как будто поставил диагноз, – Антуан Ватто, тысяча шестьсот восемьдесят четвертый, тысяча семьсот двадцать первый. Жанрист декоративной школы. Ты что, даже “Жиля” не видел?
Архипов отрицательно покачал головой.
– Да-с, – повторил старик, – Клуэ, Пуссен, Клод Лоррен, затем Ватто. Великие французские живописцы. Ватто – это жанровые сценки, тонкие душевные переживания, удивительная точность восприятия. “Паломничество на остров Киферу” тоже, конечно, не видел.
– Не видел, – признался Архипов.
"– Если все подтвердится, значит, вы стали обладательницей самой удивительной коллекции в мире, дорогая Мария Викторовна. Никто и никогда не находил сразу трех неизвестных Ватто. Года три назад на аукционах ходили какие-то слухи, но тогда они ничем не подтвердились. Да-с. Ну, ежели, конечно, подлинники и ежели допустить, что остальные три того же автора.
– Антуан Ватто? – повторила Маша, пошарила рукой и приткнулась на высокую табуретку. – Это… его картины, а не… тетиного мужа?
– Нет-с, не тетиного и не мужа.
– Откуда у Лизаветиного мужа мог взяться Ватто?!
– Понятия не имею, – бодро ответил старик. – Полотна не краденые, прошу заметить, а именно – неизвестные. Историческая ценность огромная. Художественная ценность огромная. Антуан Ватто! Сие вам не живописец Шилов.
– Да, но… откуда?
– Сашкин дед жил во Франции много лет, по-моему, там и скончался.
Архипов присел на край стола и взялся за лоб.
Лизавета все знала. Ее муж оставил картины ей, а она – любимой “сироте”.
Каждый получает по заслугам. Никто не может быть в обиде.
Маша Тюрина не может быть в обиде. Лизавета оставила ей в наследство миллионное состояние и мировую славу в придачу.
Антуан Ватто, жанрист декоративной школы, под незабудками и грачами папаши Огуса!
Тот, кто убил Лизавету, знал про Ватто, и ему было наплевать на квартиру.