– Вы меня извините, Владимир Петрович, пусть он еще у вас побудет.
– У меня?! – поразился Архипов.
Он наивно надеялся, что остаток ночи проведет в собственной постели, а не в обществе брата “бедной девочки” Маши Тюриной.
– Да, – нетерпеливо сказала она, – не пускайте его в мою квартиру! Я вас умоляю, пожалуйста!
– А я что должен с ним делать?!
– Ничего! Ничего. Я сейчас приеду и уведу его. Он не должен здесь оставаться.
– Сейчас – это когда? – уточнил Архипов, злясь все сильнее. – Кроме того, моя собака сторожит вашу квартиру.
– Я… я постараюсь побыстрее. Только отпрошусь и…
– Так, – заявил Архипов твердо. Все же он был вожак. Может быть, Мария Викторовна об этом ничего не знала. – Значит, так. Моя собака продолжает сторожить вашу квартиру. Ваш брат остается у меня. Вы приедете утром. Часам… – Он секунду подумал. – …к девяти. Не к шести, не к восьми, а к девяти. Вам ясно, Мария Викторовна Тюрина?
– Почему… к девяти? – помолчав, смиренно спросила она.
– Потому что до девяти я забудусь крепким спокойным сном.
Она молчала, и он понял, что победил.
Он посадил себе на шею сенежского брата, который ел, как бездомный пес. Он взял на себя – вернее, на Тинто Брасса – охрану соседской квартиры. Он создавал самому себе массу неудобств, но что неудобства в сравнении с тем, что последнее слово все-таки осталось за ним и длинноногая, веснушчатая, темноволосая, высоченная Мария Викторовна согласилась выполнить все его указания и вообще теперь у него в долгу.
Впрочем, она еще пока ни с чем не согласилась.
– Але, госпожа Тюрина!
– Хорошо, В девять. Спасибо вам большое, Владимир…
– Петрович, – подсказал Архипов.
– Владимир Петрович. Я… я вам заплачу.
– Я не служба по передержке собак, – отозвался он любезно, – мне гонораров не нужно. Обойдусь. С меня Лизавета Григорьевна обещание взяла.
– Господи, – вдруг простонала на другом конце ночного города Маша Тюрина, – зачем же она еще и вас-то впутала! Впутала, а сама умерла! И меня одну оставила!
– Во что… впутала? – осторожно поинтересовался Архипов и посмотрел на родственника, который все ел, ел, ел без остановки.
– Я не знаю, – с отчаянием сказала Маша, – я сама не знаю, Владимир Петрович, но во что-то… страшное.
Архипов сунул руку под свитер и потер спину – позвоночник, который зудел невыносимо.