Был равнодушный, холодный, властный человек, которому навязали чужие проблемы.
Почему она так легко принимала его заботы?! Даже хотела все ему рассказать, поплакаться в жилетку, попросить совета! Какого еще совета она станет у него просить?! Никто и ничем не сможет ей помочь. Никто не помог тете, и тетя погибла, а она была намного, намного сильнее! Зачем же приехал мальчик? Все, что угодно, но мальчик не должен знать. Он не должен знать, и его надо спасти.
Ему был год, он сидел в коляске, а она везла его по булыжнику – та-ра-ра, стучали колеса, та-ра-ра, – и он был единственным, кого она любила.
Пусть ему не год, но она должна его спасти.
* * *
Макс шел в нотариальную контору в первых рядах. Архипов был убежден, что так и случится – сам побежит и Марию Викторовну за собой потащит, – когда объявлял марку своей машины.
Архипов только спустился во двор, а Макс уже мыкался возле железных гофрированных ворот.
Года два назад усилиями Архипова и еще двух энтузиастов-подвижников, которые почему-то дорожили своими машинами, глухая каменная западня между двумя дворами превратилась в крохотную стоянку.
Правда, бабушки-старушки и дедки-пенсионеры написали в префектуру пару-тройку гадких писем – засилье, мол, капитализма, детям негде играть, и вообще вырубка деревьев и экологическая катастрофа, – но даже проверяльщики из префектуры, войдя в западню, поняли, что стоянка лучше, чем помойка и бомжатник – ни на что другое западня все равно не пригодна, – и быстро отвязались.
Архипов очень гордился собой, когда ставил свою машину на крохотный пятачок с цифрой “восемь” – номер его квартиры.
Чем не Париж, когда есть собственный пятачок с номером?
Мария Викторовна явилась все в той же тужурке и тех же джинсах, а Архипов внезапно решил, что без него родная контора больше не протянет ни минуты, и нарядился в офисный костюм.
Завидев костюм, Мария Викторовна оробела.
Архипов кивнул издалека, нажал кнопку – над воротами мигнула лампочка, сигнализируя, что ворота поняли, что именно должны делать, и стали медленно открываться.
– Во дает! – неизвестно в чей адрес сказал Макс и плюнул себе под ноги.