Тишина, последовавшая за этим поразительным сообщением, была такой, что, когда Макс тихонько вернул на место стакан, который крутил в руках, показалось, что на крыше загрохотало железо.
– Этого не может быть, – выговорил Архипов, – этого просто не может быть!
– Хотите ознакомиться самостоятельно?
– Да этого быть не может! – закричал Архипов, стряхнул с себя руку и поднялся с кресла."
"Нотариус отступил к стене, закрылся гербовой бумажкой и моргнул.
– Зачем мне ее квартира?! Вы что?! С ума сошли совсем?! Дайте сюда!
И он выхватил бумажку из рук Леонида Иосифовича, положил ее на стол и, опершись руками, стал быстро читать и, дочитав, взялся за лоб.
– Да это ерунда! Вы понимаете, уважаемый? Это ерунда – все, от первого до последнего слова!
Нотариус улыбнулся неверной улыбкой.
– Знаете, – заявил он Архипову, – я видел множество разных реакций на… чтение завещаний.
– Да мне не надо все! Мне не надо вообще ничего! У меня все есть! Черт побери, она с ума сошла, Лизавета! И мне ни слова не сказала!
– Ни о каком… сумасшествии не может быть и речи, – возмутился юрист. – На момент подписания завещания гражданка Огус была целиком и полностью дееспособна! Хочу добавить также, что она находилась в прекрасном расположении духа! В отличнейшем! Завещание – не тот документ, составляя который люди испытывают прилив положительных эмоций.
– А я, – отчеканил Архипов, глядя нотариусу в лицо, – искренне опечален!
И тут он вспомнил про Машу Тюрину, получившую три картины папаши Огуса на память. В позвоночнике начал раскручиваться волчок. По шее побежали мурашки. Он оглянулся и снял со стола ладони.
Она сидела, упершись локтями в колени и сунув лицо в ковшик собственных рук. Ее братец, о котором все забыли, топтался рядом и никак не мог решить – брать ее за плечо или не стоит.
– Маша, – начал Архипов быстро, – не обращайте внимания. Мы все урегулируем, это просто!
Она подняла на него лицо из своего ковшика. Глаза у нее сияли, руки больше не тряслись, спина не горбилась.