– Лизавета Григорьевна… Алексан Василич ее второй супруг. А в те времена это было не принято, знаете ли… В те времена нравственность была неизмеримо выше, чем сейчас, идеалы, совесть, да и потом…
– То есть, недостойна была Лизавета Григорьевна такого человека, как Александр Васильевич.
– Нет, ну что вы! Так уж прямо… Но моя супруга предрекала скорый конец этого… так сказать… мезальянса, ибо Алексан Василич и в те времена был фигурой, а Лизавета Григорьевна только-только приехала, а вы же знаете, – тут Гурий Матвеевич заговорщицки понизил голос, – вы же знаете, Владимир Петрович, этих приезжих!
– И что? – спросил Архипов.
– Моя супруга оказалась совершенно права! Да-да, права! Только все завершилось гораздо, гораздо трагичнее! Он умер, едва прожив с ней десять лет! Десять или около того…
– Вы подозреваете убийство? – спросил Архипов заговорщицким шепотом и огляделся по сторонам, чтоб уж Гурий Матвеевич окончательно вошел в образ. – Лизавета могла его… того?
– Никто не знает, – прошептал в ответ Гурий Матвеевич.
– Что значит – поплатилась? У нее было больное сердце. Она могла умереть в любой момент.
– Так утверждает ее приемная дочь, а что там на самом деле… темная история, Владимир Петрович!
– И эта тоже темная?! Сколько же темных историй?!
Гурий Матвеевич его веселья не принял, посмотрел осуждающе.
– Гурий Матвеевич, – спросил Архипов неожиданно, – а когда Лизавета Григорьевна просила вас позвонить нотариусу, она только телефон вам оставила?
– Все, все оставила, и телефон, и адрес, и как зовут. Знаю, мол, память стариковская, сама старуха.
Архипов навострил уши – бумажка с адресом нотариуса?!
– А где она теперь, та бумажка?
– Пропала, – радостно заявил дедок.
Архипов смотрел на него во все глаза и вдруг решил, что нужно сменить тему.
– Вы не помните, третьего дня окно в подъезде было открыто или закрыто?
– Окно? – неуверенно переспросил старик и заморгал, как будто Архипов внезапно хлопнул его по лбу газетой. – Какое такое окно?
– Да вот это, – Архипов показал рукой, и Тинто Брасс переступил, звякнув цепью. Ему надоело стоять в подъезде.
– Ах, это! – воскликнул Гурий Матвеевич.