Подло, исподтишка болит спина, и лет почти сорок, и все уже есть, а впереди одно и то же – ежедневный “комплекс упражнений”, Чистопрудный бульвар и “холостяцкий флэт”, будь он неладен, и так, пока не помрешь! Да и помрешь с этой же самой болью в спине, старым, бодрым, ухоженным, никому не нужным козлом!
Даже вспомнить нечего – не заказы же вспоминать и не новые машины! Все, что вспоминалось, было из той, прошлой жизни, когда “мы все жили вместе”. Но в последнее время Архипову стало казаться, что и эти воспоминания – не его, он как будто ворует их у тех, кто когда-то жил той самой настоящей жизнью, а он никакой жизнью не живет, глупости все это, сплошной “холостяцкий флэт”!
Вода перестала литься, что-то загремело, Тинто вскинул башку, и на пороге спальни материализовался Макс Хрусталев – худосочная часть нынешней архиповской настоящей жизни.
От Макса на всю комнату разило изысканной французской – нет, не минеральной водой! – “Дюной”, “ароматом для мужчин”.
– Ну, почистил я их.
– Кого почистил?
– Ну, зубы эти!
– Одеколоном чистил?
Макс переступил босыми ногами и отворотился в сторону.
– Да я это… помазал вон… Щиплет очень. – Он вытянул руку и продемонстрировал Архипову, где именно он “помазал”. – Да я просто так. Это… на всякий случай…
– Чужие вещи трогать нельзя, – сказал Архипов строго. – Ложись и не маячь у меня перед глазами. Надоел. Твой матрас в той комнате, где тренажеры, будешь спать там.
Макс хмыкнул:
– А… это? Следить за мной, чтоб я не украл чего? Раздумали?
– Украдешь, я тебя скормлю Тинто Брассу.
Макс покосился на Тинто:
– Тогда это… спокойной ночи.
– Пока.
Архипов потянулся и положил себе на живот высушенные на подоконнике “Испражнения души” Гектора Малафеева.
– Так фамилия вашего батюшки – Хрусталев или Тюрин?
– Чего?!
– Почему ты Хрусталев, а она Тюрина, если у вас один отец?
– Не, он Хрусталев. Тюрина – это Манькина мать, которая сбежала.
– Все ясно. Свободен.
Тонко чувствующий Гектор пустился в объяснения, почему человек по своей природе суть свинья и урод. Объяснял долго – Архипов зевал и лязгал челюстями, но в конце концов понял, что все дело в том, что человек, мать его, – это просто ошибка природы."
"На слове “природа” Архипов вдруг вспомнил “посвященного и просветленного” и “Испражнения души” отложил. Ему показалось, что Гектор опечалился – видно, хотел пообъяснять еще немного.