А Хоботов, проводив его взглядом, поинтересовался у командира:
– Для чего вы это сделали?
– Все равно ведь пропал бы. А так – пейзанину приятно будет. Уверен, что его семья никогда ничего подобного не пробовала.
– Серьезно? Мы стольких убили. Мы все в крови с головы до ног. А теперь просто взяли и отдали этот окорок ради того, чтобы сделать приятное простому селянину? Не понимаю.
– А почему нет? – спросил Максим, пожав плечами. – То, что ты делаешь, остается с тобой навсегда. И в жизни, и в смерти. Безотносительно оценки окружающих.
– Так что же получается… – произнес Лев Евгеньевич задумчиво. – Вы ведь несколько часов назад хладнокровно застрелили ту женщину… а могли бы…
– Марту?
– Да. Марту.
Вместо ответа Максим очень выразительно посмотрел на Хоботова, лукаво улыбнулся и, едва заметно покачав головой, произнес:
– I do not shoot women[19].
"– Что? – переспросил прапорщик. Английского языка он не знал, но общий контекст понял. Хватило перекличек с немецким. Да и выражение лица командира в немалой степени этому способствовало. – Ох, – выдохнул Хоботов, осознав сказанное ему… и улыбнулся. По-доброму так. Светло.
– Да, мой друг. Да. Но об этом мы поговорим потом. А теперь к делу. Нужно понять, как выезжать к своим.
– Да-да, конечно! – воскликнул окрыленный Хоботов, для которого командир открылся с необычной стороны.
Рокот мотора «Дюпона» прекрасно заглушил этот негромкий разговор, скрыв его от ушей прочих членов команды.
Еще минут через десять они разошлись по автомобилям и приступили к реализации очередного «безумного плана».
Оперативная обстановка выглядела довольно интересной.
1-й армейский корпус Германии, потерявший единое управление, начал свои попытки «выйти из окружения», в котором, по слухам, он оказался. Штаб 8-й армии пытался перехватить контроль над корпусом, но тщетно.
Хуже того – дороги все оказались забиты людьми и подводами.