Доктор велел ему лежать несколько дней, порядки в реанимации были строгие, и хоть телефонный аппарат стоял на столике у места медсестры, воспользоваться им у профессора не было ни малейшего шанса. Он лежал под капельницей, обреченно глядя в потолок, и злился на так не вовремя захромавший организм.
Во второй половине дня в реанимацию привезли двоих после аварии. А профессора Зайончковского перевели в палату, где разрешили садиться в кровати и двигать руками. К тому времени он вспомнил об ужасной смерти своей сотрудницы Марии Потаповны, что усугубило его решимость разобраться в деле с флюосцином.
Профессор Зайончковский имел неплохое зрение, но читать и писать в силу возраста без очков уже не мог, поэтому всегда носил очки в кармане. Он еще раз представил себе картину: Тархун стоит, размахивая тощей папочкой, и вещает, оглядываясь на портрет Ленина, он записывает адрес, потом снимает очки, убирает их в футляр и туда же кладет листочек, чтобы поскорее уйти из отдела кадров от надоевшего до чертиков Тархуна.
Осторожно подняв левую руку, Раймонд Генрихович не глядя пошарил в тумбочке и, к великой радости, нашел свой очечник. Вот и бумажка с координатами Рузаева…
Открылась дверь, и сестричка внесла поднос с лекарствами.
– Сейчас померим температуру, примем лекарство, и до утра вас никто беспокоить не будет! – весело объявила она.
Девушка была молодая и хорошенькая. А может, так показалось из-за того, что слишком туго был затянут слишком коротенький белый халатик и слишком кокетливо топорщился на золотистых кудряшках белый колпачок. Профессор дождался своей порции лекарств и протянул ей листочек.
– Милая девушка, это очень и очень важно! Позвоните по этому телефону, – он взял у нее из кармашка шариковую ручку и записал телефон Виктории, – спросите профессора Викторию Львовну Залевскую и передайте ей вот эту информацию.
– Конечно, позвоню, не волнуйтесь, – улыбнулась сестричка и выпорхнула из палаты.
«Как бы не забыла, – переживал профессор, – а то потом Виктория уйдет и все до завтра отложится. Вроде славная девчонка, хорошенькие судьбой не обижены, так на людей свою ущербность не переносят.