Серега вздохнул и опустил пятерню на стол. В это же мгновение ещё на стол опустилась божественно дымящаяся тарелка, полная наваристого рубинового борща. Соболев завороженно уставился на поданное блюдо. Выделившаяся слюна затопила ротовую полость. Так сильно, что губы стало страшно размыкать.
Как пахнет-то, господи.
— Поесть зашел, Сань, голодный, — вслух ответил пацану.
Вдруг дико захотелось запотевшую рюмку водки. Или даже настойки какой-нибудь. Чтобы вот прямо с караваем Любаша поднесла…голая…И чесноку…И сала…И чтобы черный хлеб.
— Сметану? — деловито поинтересовалась Любовь Павловна.
— Ага… — кивнул Сергей, искоса следя за каждым её таким ладным движением.
По всему чувствовалось, что Люба на своей кухне была царицей. Она как-то разом ещё больше расцвела, зарумянилась и упорно напоминала богиню плодородия. Однозначно залипательное зрелище.
— Постойте, не ешьте, Сергей Иванович!
Замер с поднятой ко рту ложкой и удивленно посмотрел на Вознесенскую. Люба улыбалась, хитро и озорно, как умела только она.
— Давайте, я вам как надо накрою, — предложила Вознесенская и полезла в холодильник.
— Ну, давай, Люб, как надо, — протянул Соболев, с тоской поглядывая на рубиновую дымящуюся жидкость перед ним и давясь слюной.
"— А дома что? Не поесть? — вмешался Саня в Соболевские размышления, когда же это всё кончится.
— А дома борща нет, Саш, — отрезал Сергей.
Сашка хотел сказать ещё что-то, но его отвлекла Люба, водрузив на стол запотевший графин с розовой жидкостью и две холодные рюмки…
— Вот, клюквенная, на спирте медицинском. Сама делала, — и победно сверкнула ореховыми глазами.
Сама. Боже, Люба…
Сергей не смог сдержать восхищенный взгляд, а Люба уже вновь загремела холодильником и кухонными ящиками.
— Чеснок не предлагаю, уж простите, Сергей Иванович, — пропела Люба над его головой, как бы невзначай провела рукой по мужскому плечу и села напротив.