Помню, как мы только-только прилетели в Сирию, команда у меня тогда была не полной, да и я сам тогда был только заместителем командира группы. Капитан Потапов, с которым я впоследствии был на всех боевых заданиях, тоже был любителем иностранной еды. И было у него своего рода хобби — попробовать сухие пайки всех армий мира. Была у него мечта попробовать все пайки всех армий мира. Навскидку не скажу, но судя по количеству сохраненных упаковок, то попробовал он уже больше двух десятков точно. Одних только американских видов меню было аж восемнадцать наименований.
Мы тогда от души посмеялись над Потаповым.
Тот был настолько удивлен остроте корейской тушенки, выполненной не пойми из какой собаки, что сначала несколько минут просто хлопал глазами с открытым ртом, потом бегал по соседним кимбам и искал холодную воду. Потом вернулся и с завидным упорством, кое-как доел содержимое. Саму же консервную банку он выбросил с такой ненавистью, что было ясно — теперь, прежде чем есть что-то незнакомое, нужно сначала проконсультироваться.
Когда же с половиной пайка было покончено, вторую половину он просто выбросил. Переводчик ему кратко и очень доступно объяснил, что то, что он съел до этого, было лишь закуской, вроде нашей ветчины со специями. А чье это было мясо, даже переводчик не понял.
Вот и сейчас происходила подобная история. Шут, не слушая никого, в довольном предвкушении вскрыл первую банку.
Первый кусок беловато-розового то ли мяса, то ли рыбы, отправился в рот. Пожевав его пару секунд, Паша проглотил и довольно улыбнулся.
— Ништяк, это вроде нашей свинины! — прокомментировал он, затем сунул в рот еще один, уже большой кусок. И вот тут-то началось.
Сначала у него изменилось выражение лица. Он застыл в какой-то странной задумчивости. Потом прекратил жевать, кое-как проглотил. Потянулся к фляжке.
Когда крышка вновь вернулась на место, на Шута было страшно смотреть."
"Он покраснел как вареный рак. Дышал, словно рыба, которую вытащили из воды. И интенсивно потел.
— Что, Паша, ништяк? — захохотал Смирнов.
— Ах ты ж… Черт, острое какое! — со слезящимися глазами, пыхтя как паровоз, пытался ответить Корнеев. — Ой, ой…
С него градом потек пот, часть попало в глаза.