Причем старались решать вопросы без насилия. За то время мы не убили ни одного человека. Да, иногда вязали дружину. Порой похищали людей. Но убийств не было. И детей мы не трогали. Деньги текли рекой. И у каждого из нас скопилась немалая сумма. Так было до тех пор, пока один из приказчиков не дал показания против нас. И Волков, как связной, попал под наблюдение. Самохвалов пообещал ему немалые деньги, чтобы он никого не сдал и взял все на себя. И Волков взял.
— Из-за денег?
Чума покачал головой:
— Нет. Он был предан нашему маленькому братству.
— Но Волков потребовал расписку, — протянул я.
— Все верно, мастер, — подтвердил Чума. — Может сердцем почуял неладное. Но нас сдавать не хотел. Волков получил срок, а мы еще какое-то время работали по старой схеме. Но затем Смута начала заканчиваться, и мы ощутили ветер перемен. На улицах стали появляться патрули жандармов, а статьи в своде законов уголовных и исправительных начали ужесточаться.
Я кивнул, и Чума продолжил:
— В то же время начали твориться чудные вещи. Люди из круга знакомых попадали во внимание жандармов за старые дела. И отправлялись в тюрьму. И вскоре конкурентов в городе поубавилось. Конечно, не настолько, чтобы в Петрограде остались только наши заведения.
— И это стало поводом для подачи Волковым в суд, — пробормотал я. — А что было дальше?
— Дальше Самохвалов попытался несколько раз разобраться с Волковым, пока тот был на каторге, — ответил Чума. — А когда один из братьев узнал об этом, он быстро умер от остановки сердца.
— Вот как? — уточнил я.
Чума кивнул:
— В слухи в межмирье распространяются быстро. И после смерти я встретил брата. Вернее, услышал его в межмирье. Он поведал, что Самохвалов предложил ему пересечься, чтобы все обсудить. А потом он покается перед остальными. Они выпили, а затем он почувствовал себя плохо. Хотел было вызвать лекаря, но Самохвалов не дал ему этого сделать. Просто смотрел, как брат умирает. А затем встал и вышел из квартиры. Так нас стало на одного меньше.