Родители были большими учеными, их хорошо знали западные коллеги. Дивное дело, но их, евреев по национальности, спокойно выпускали за рубеж на всякие конгрессы, слишком велик был авторитет Миано в мире, к тому же на примере этой семьи советское правительство демонстрировало лояльность по отношению к другим нациям. Если в западной прессе тех лет начинался гвалт с рефреном: «В СССР притесняют евреев», то моментально появлялась статья в «Правде», отвечавшая оппонентам: все враки, у нас сплошной интернационализм. Вот, например, Миано! Кто им противодействует? Ездят по всему миру.
К слову сказать, и Эсфирь Леопольдовна, и Яков Аронович имели партбилеты, никаких мыслей убежать на Запад в голове не держали, хотя такие предложения получали. Им сулили лаборатории, бешеные заработки, загородные виллы, автомобили… В ответ ученые лишь улыбались и возвращались на Родину.
Костя и Юра тесно дружили, несмотря на разницу в возрасте. Их отношения слегка охладели, когда Константин женился на Сарочке. Девушка вроде бы идеально вписывалась в семью: тоже еврейка, будущий врач, воспитанная, умеющая себя подать, интересная внешне.
– Очень уж она нетерпимая, резкая, бескомпромиссная, Костику с ней тяжело. Скажет – как отрубит. Примет решение, с места не сдвинешь. Суровая девушка. Хотелось бы кого-нибудь поласковей.
Потом Юриной маме дали квартиру, и Белявские уехали на окраину Москвы. Миано остались в центре. Дружба не прервалась, но видеться парни стали намного реже.
Юра бросился к телефону и услышал голос Сарочки.
– Алло! – нервно воскликнула жена друга.
– Привет, как дела? – спросил Юра.
– Твоими молитвами, – ответила Сара.
Это было вполне в ее духе отбрить собеседника по полной программе.
– Как Костик? – Юра решил не обращать внимание на вздорную бабу.
– Не знаю, – проронила Сара, – но предполагаю, что прекрасно.
Похоже, у жены приятеля было на редкость гадкое настроение.
– Он дома? – не успокаивался Юра.
– Нет.
– А Эсфирь Леопольдовна?
– Нет.
– А когда будут?
– Никогда.
По Юриной спине прошел озноб.
– Не понял, – пробормотал он.