* * *Миша Каховский просыпается первым. От тишины. Миша осматривается, не шевеля головой. Вертолёт стоит на какой-то площадке, напоминающей теннисный корт. Пилота на месте нет. Талгат в кабине. Смотрит куда-то в сторону. Не спит, хотя устал, наверное, тоже основательно. Но он вообще кажется железным человеком, который и не должен знать, что такое усталость. Слышны голоса. Говорят не по-русски и не по-английски. По запаху Миша догадывается, что машину заправляют.
– Где мы? – тихо спрашивает он Талгата.
Тот оборачивается, пару секунд смотрит, потом улыбается, как здоровается. Приветливо.
– Это сынок, опять Абхазия... Побегали по горам и вернулись...
Мише всё равно... Он тут же, даже не вдумываясь в ответ Талгата, закрывает глаза и засыпает. И опять видит перед собой только секущие тугие белые ленты пурги. Ленты путаются, рвут друг друга, кромсают, больно колют лицо. А он опять переставляет непослушные ноги. И всё это без конца, и всё это без другого действия, без человеческих лиц.
И даже во сне Миша чувствует, как он зол, как ожесточён и как ненавидит всё, его окружающее. Все те силы, которые обманом вырвали его из-за привычного компьютерного столика, стоящего около окна в его комнате дома, заманили туманной перспективой, приподняли довольно высоко и бросили так, что падение кажется бесконечным. Он понимает, что предел должен быть у всего, наверное, даже у Вселенной, но конца падению не видит, как не видит конца своему убивающему, а не лечащему сну.
* * *Лёня Борман просыпается, когда снова начинает чихать двигатель, а следом за этим хлопают, раскручиваясь, винты. Вертолёт взлетает. Лёня сидит в середине, между Георгием и Мишей. Ему плохо видно то, что остаётся внизу. Но он хорошо видит горы, серым уходящим кошмаром остающиеся где-то сбоку. А с другой стороны чистый простор, среди которого не просматривается до самого горизонта ни одной вершины, хотя простор этот точно такой же серый, как горы.