– соглашается Георгий.
– А Талгата с нами не будет?
– Он осуществляет общее техническое руководство.
И Саша направляется к выходу, чтобы не отвечать на вопросы и не вдаваться в подробности.
– Когда работать начинаем? – спрашивает его спину Борман.
– Завтра после одиннадцати...
И он уходит, неплотно закрыв за собой дверь. Дверь сначала остаётся прижатой, потому что яхта идёт по волне, слегка заваленная на правый борт; потом попадает между двух высоких волн и скользит, покачиваясь, между ними. Дверь начинает приоткрываться, закрываться и поскрипывает.
– Уболтали тебя эти козлы, – говорит ему один. – У нас в Самарканде им волю не дают... Быстро учат молчать...
– И эти завтра замолчат, – отвечает Саша. – Дело сделают – пуля в благодарность и в море...
– А если без благодарности...
– А если без благодарности, то сразу в море. Тоже интересно.
Лёня замирает и осторожно прикрывает дверь, чтобы не щёлкнул замок. Он отходит к иллюминатору, смотрит на тягучие и тяжёлые волны, которые должны принять и поглотить его. И не видит способа избежать этого. Он ничего не говорит товарищам. Зачем их беспокоить раньше времени...
Волны бьют и бьют в борт, по косой линии касаясь крутых скул яхты. Борман смотрит на них и вдруг осознаёт, что он не боится их. Он, не умеющий проплыть и пары метров, совершенно не боится того, что эти волны его поглотят, закрутят, поволокут в глубину.
"Там будет видно... Там всё и решится...
Волны бьют, бьют в борт, брызги долетают до иллюминатора, стекают по толстому тройному стеклу капли. Назад, в море стекают...
А над яхтой опять пролетают американские истребители.
3
Время подходит незаметно...
Только вчера Басаргину казалось, что ещё есть запас в несколько дней и можно успеть всё сделать и все проконтролировать, теперь же видятся откровенные дыры, которые не успели прикрыть или проверить.
– Нам остаётся надеяться, что Астахов лучше нашего распорядится сроком, – говорит Басаргин, открывая дверцу машины Тобако.