– Так ведь потом следственная часть, тюрьма, каторга?!
– Первые две точно, а вот до каторги бы я не доехал.
– Отчего же?
– Его сиятельство так сказали. Еще добавили – что, мол, не время на каторгах отдыхать, когда дел невпроворот.
– Вот, значит, как? Ну а если, не дай бог, оплошку допустишь и со мной что непоправимое? А?
– Ну… – Богатырь в господской одежде неожиданно замялся. Поглядел по сторонам, вздохнул, и все же ответил правду: – Тоже до каторги не доберусь. Его сиятельство на этот счет тоже кое-что говорил – что проще и безболезненней будет застрелиться самому.
– Уж прямо! Я просил поубавить строгости, с меня и спрос – так Александру Яковлевичу и скажу!
Два сохранителя его бренного тела переглянулись, и скептически промолчали.
– Ну, хорошо. А ежели это будет мой друг?
– Всех ваших друзей, приятелей-знакомых и даже непосредственных подчиненных я знаю в лицо.
Герт покачал головой, но более спрашивать ничего не стал, как, впрочем, и настаивать. Зато как-то некстати вспомнились взгляды, которые старшенькая дочка время от времени бросала на его охранителя, перепады в ее настроении… М-да!
– Сурово у вас, как я погляжу.
– Обычно. Служба – она и есть служба!
– Доброе утро, Аристарх Петрович.
Говоря все это, молодой аристократ даже и не подумал повернуть голову к раннему посетителю его кабинета – со стороны даже могло показаться, что ему гораздо более интересен вид из окна на свою фабрику, чем общество Горенина.
– Как вам Москва?"
"Вопрос звучал странно и неопределенно, но это если только не знать, что три дня назад начальник аудиторского отдела компании закончил перевозить свое семейство на новое место жительства. Которым отныне являлся небольшой, но очень комфортный особнячок на пять комнат, расположенный в Большом Харитоньевском переулке, кой, в свою очередь, и находился в Москве.