Основной гнойный очаг убрали, и на антибиотиках сепсис уйдет в три дня, так что на десятый день снимут швы – и домой, думал он без особой радости.
На следующее утро после ампутации его перевели из реанимации обратно в палату. Когда Руслана перекладывали, он крепко зажмурился. Оттого, что столько людей видели его голым и изуродованным, он проникся каким-то стыдливым омерзением к собственному телу и не мог себя заставить посмотреть на культю или даже протянуть к ней руку, чтобы проверить, сколько оставил ему Ян Александрович.
И в кровати он устроился так, чтобы взгляд не падал на пустое место под одеялом, где должна быть его нога.
Макс примчался сразу, как только узнал о переводе из реанимации, притащил целый мешок разной диетической снеди и собирался сидеть с любимым братом, но любимый брат довольно жестко выставил его, порекомендовав ограничить свои визиты впускными часами, как делают прочие граждане.
Тому было несколько причин.
Тут мысли Руслана сползали в низкие лабиринты практичности, и отчаяние немного отступало.
Все свои накопления он вложил в путевки для Христины и матери, и, будучи уверен, что умрет, почему-то не оставил нисколько на собственные похороны, хотя прекрасно знал, что это почти такое же недешевое удовольствие, как лечение в Карловых Варах.
Ладно, что теперь жалеть, зато Христинка подлечится, и мама отдохнет, прежде чем получит подарок в виде сына-инвалида.
Сколько-то ему дадут посидеть на больничном, но, будучи довольно известным в мире хирургом, для районной поликлиники он никто, поэтому там ему быстренько оформят инвалидность, и привет. Интересно, какую группу дадут?
Ноги нет выше колена, так что хирургом он работать больше не сможет ни при каких обстоятельствах.