– Гриша, очнись! Ты что, в самом деле?! И правда примерил роль прислуги? Тебе бы в театральный, а не в институт физкультуры! Прозвучало‑то как… «Не ходи на хозяйскую половину, нам этого нельзя!» – передразнила его Мирабелла. – Можешь оставаться здесь, господин дровосек, а я пойду полюбуюсь на господина обольстителя!
Мирабелла гордо вскинула голову, поднялась из подвала и принялась блуждать по большому дому в поисках Максима. Гриша, тяжело вздохнув, поплелся за ней.
– Я тебя не оставлю! Вы же заводные оба, еще схлестнетесь!
– Вот-вот, Дуся или Груня, как там меня? Она жаждет мести! Она проснулась во мне!
– Ты о главном забыла, – сказал ей Гриша.
– О чем? – строго посмотрела на него Мирабелла.
– О том, что мы о Нонне Степановне должны заботиться, то есть следить, чтобы ей было комфортно жить.
– Вот, золотые слова! Сейчас и последим! – потянула его за рукав Белла.
Они поднялись по лестнице, прошли по коридору и оказались на половине хозяев. Мирабелла боялась, но желание увидеть, чем занят Максим, было сильнее страха.
«Хорошо, что я лежу… иначе упала бы», – мелькнула у нее мысль.
– Что там? – спросил Григорий и, повторив ее маневр, тоже улегся под дверью.
– Тихо! Хорош красавчик! Кто же откажется?! И это – в доме, где и я нахожусь… А я‑то подумала, что и правда понравилась ему! Вот дура!
– Тихо! – теперь цыкнул Гриша, хотя он прекрасно понимал чувства, охватившие Мирабеллу.
На большой кровати с белоснежным бельем и кружевом лежал на спине Максим, раскинув руки, темные волосы разметались по подушке. А сверху на нем сидела Нонна Степановна и жадно покрывала его лицо поцелуями.
– Ужас… – Все поплыло перед глазами Беллы. – Я сейчас убью ее!
Она страстно желала ворваться в комнату и разорвать их обоих в клочья. А потом – будь что будет!
Но Гриша вернул ее к действительности и предотвратил этот опрометчивый порыв.
– Мирабелла! Мирабелла! Ему плохо! Максиму плохо!
– Гриша, ему сейчас хорошо, а не плохо! Очень хорошо! Гуд! Гуд! Я-я, натюрлих!
– Мирабелла, очнись! Ему плохо! Он без сознания! – не сдавался Григорий.
Глава 18
Белла поморгала, смахнула слезы с глаз и вновь прильнула к щели. Тут‑то и предстала ей эта картина с совсем другой стороны. Бросилось в глаза очень бледное лицо Максима, бледнее, чем белоснежные простыни.