— Ну нет, — не согласился я. И отправился к Михал Михалычу.
А Жеглов натянул свои щёгольские сапожки и почистил их ещё на дорогу, словно собирался не на огороды, а к руководству. Он уже совсем был готов, когда я вернулся — в отрезных подшитых валенках с кожимитовой подошвой и простроченными носами. В придачу они ещё были маловаты.
— Брось людей смешить, — сказал Жеглов. — Солнце на улице, а ты в валенках…
— Ничего, ничего. Я ведь не танцевать еду, а работать, так что посмотрим ещё, кто кого насмешит…
Мы шли по городу, утренне просторному, воскресному, и солнце уже стало жёлтым, мягким, а воздух я прямо разгребал горстями.
— Эх, жалко! Сейчас после заморозка солнышко пригреет — сразу лист потечёт…
На Кировской в огромном доме ЦСУ рабочие снимали со стеклянных стен фанеру, которой было забито лёгкое воздушное здание все долгие военные годы.
Мы с Жегловым направились к седьмой платформе, где должны были встретиться с остальными сотрудниками Управления прямо у электрички.
— Здравствуйте, товарищ Шарапов! — И поскольку я от растерянности не ответил, спросила: — Вы меня не узнаёте?"
"Я смотрел на Варю Синичкину и проклинал себя, крестьянскую свою скупость, и вместо того чтобы поздороваться с ней, думал о Жеглове — всегда и во всём тот впереди меня, потому что не бережёт на выход свои единственные сапоги и на копку картошки не берёт у Михал Михалыча старые подшитые валенки, а натягивает свои сияющие «прохаря», и если судьба дарит ему встречу с девушкой, которую уже однажды по нескладности, неловкости и глупой застенчивости потерял, то ему не придётся выступать перед ней в дурацких валяных кóтах…
— Моя фамилия Синичкина, — нерешительно сказала девушка.