— Это точно! Там и для детишек с хлебушком будет посвободнее…
— Ты про булочную на углу говоришь? — надрывался, исходил у телефона Жеглов.
— Верно, Маня. А? Да я в кинишку намылился сходить, времени у меня теперь навалом. Ну, прощевайте там, деток своих целуй. А я постараюсь выбраться к вам…
И повесил трубку, обернулся — юркнула в толпу, затерялась коричневая кепчонка. Разговор он весь слышал.
В зале этот поганец тоже сидел всё время за моей спиной, ряда на два подальше, и его присутствие меня невольно нервировало.
Тут будет реклама 1
Почему-то всё время стоял у меня перед глазами прибитый ножом к лавке Вася Векшин. На экране пела, плясала, стреляла глазками Любовь Орлова, двигалась она своим замечательным путём от девки-замарашки до знатной стахановки, но, честно говоря, ничего я не запомнил из этого фильма, потому что не до него мне было. В зале было душно, плавал кислый запах мокрого сукна, пота и гуталина, люди вокруг меня хохотали и топали ногами, а я сидел и думал о том, что дело, похоже, не сорвалось, и сегодня уж конечно мы с Варей не увидимся, а с двенадцати ночи у неё дежурство — ей три смены осталось до демобилизации, — и если сегодня у меня всё пройдёт благополучно, то, может быть, на этой неделе вся история закончится и мы с Варей пойдём в ЗАГС, а потом устроим свадьбу, позовём Жеглова, всех наших ребят, Вариных подруг — это будет замечательный праздник.
Тут будет реклама 2
Только бы с этими проклятыми выползнями закончить!
К концу картины, когда все дела у Любови Орловой совершенно наладились и её любимый инженер тоже понял, какая она замечательная, мне уже стало совсем невмоготу — от напряжения, ожидания, неизвестности.
Тут будет реклама 3
Это как перед атакой: уж лучше бы команда — и через бруствер вперёд, чем это невыносимое тоскливое ожидание, когда знаешь, что ровно через час уже всё будет решено, но неизвестно только как. Ах, Вася, Вася, как ты томился этот час!
Праздник, радость, свадьба, ордена, конец фильма! Зажёгся свет, и народ ручьями потёк между стульями на выход.
Тут будет реклама 4
Я уже не оглядывался, точно зная, что малокопеечка где-то на пятках у меня сидит.
Мокрая темнота совсем заволокла город. И фонари не разгоняли мрак, а мутными молочными пятнами высвечивали узкие пятачки вокруг столбов, и всё было заштриховано косыми струями унылого ноябрьского дождя. Народу в троллейбус натолкалось до упору, двери не запирались, и люди гроздьями висели на подножках, надрывались кондукторы, требуя войти в вагон.
