— Вот и я тоже новый, вторую неделю всего-то и дежурю, таких дел ещё не встречалось! И начальства никакого, как на грех, нету…
— Вот и погоди, — степенно сказал я. — А то мы с тобой ещё наворотим, чего, может, не надо. Я сейчас посоветуюсь, не отходи…
Я положил трубку на стол и пошёл в соседний кабинет к Тараскину, который только что вернулся из ресторана «Москва», где две подвыпившие компании схлестнулись между собой в просторном вестибюле. Сейчас он, набычившись, вёл душеспасительную беседу с ярко размалёванной девицей, из-за которой весь сыр-бор разгорелся.
"— Пришла с людьми — веди себя как положено. А то что же получается? Глазки посторонним строишь, можно сказать, авансы раздаёшь, вместо того чтобы в свою, значит, тарелку глядеть…
— Тараскин, пошептаться бы, — сказал я.
Это словечко — «пошептаться» — я услышал от Жеглова, и оно чем-то мне понравилось, потому что шептаться при людях всерьёз вроде неловко, а если сказать как бы в шутку — тогда ничего, можно.
— Котова, выйди в коридор на минуту, — сказал Тараскин девице. Та мгновенно перестала рыдать, поднялась, и я с изумлением увидел, что её нарядное платье располосовано чуть ли не до пояса, а в руках толстая красивая коса, видать, накладная, вырванная из причёски в драке.
Я торопливо изложил суть вопроса, и Тараскин, ни на секунду не задумываясь, продекламировал, явно подражая жегловским интонациям:
— Сокровище, то есть клад, сокрытый в земле или в стене, есть единая и неделимая собственность государства.
Я закончил разговор с дежурным и вернулся к методическому письму по криминалистике, в котором излагались неотложные действия следователя в случае обнаружения фактов незаконного пользования знаками Красного Креста и Полумесяца. К тому времени, когда я освоил методику расследования этого преступления, пришёл Жеглов — свежевыбритый, благоухающий одеколоном «Кармен», сверкающий белоснежным полотняным подворотничком.