Соловьёв наконец проглотил кусок, и от усердия у него слёзы на глазах выступили:
— Чего ты привязался — откуда, откуда? От верблюда! Жене сестра из Коканда прислала посылку! Человек ты въедливый, Жеглов, как каустик!
Жеглов уже открывал один из ящиков его стола, приговаривая:
— Петюня, не въедливый я, а справедливый! Не всем так везёт — и главный выигрыш получить, и золовку иметь в Коканде! Вот у нас с Шараповым родни — кум, сват и с Зацепы хват; и выигрываю я только в городки, поэтому мы с трудов праведных и чаю попить не можем.
Соловьёв, чертыхаясь, отсыпал нам в кулёк, свёрнутый из газеты, крупного жёлтого песка, и, пока он был поглощён этим делом, понукаемый быстрым жегловским баритончиком: «Сыпь, сыпь, не тряси руками, больше просыплешь на пол», Жеглов вынул из кармана складной нож с кнопкой, лезвие из ручки цевкой брызнуло, быстро отрезал от соловьёвской краюхи половину и засунул в карман.
Соловьёв сердито сказал:
— Знаешь, Жеглов, это уже хамство! Мы насчёт хлеба не договаривались…
— Мы насчёт сахара тоже не договаривались, — засмеялся Жеглов.
— Ты на себя лучше посмотри! — недовольно пробормотал Соловьёв. — Вместо того чтобы спасибо сказать, оскорбил ещё…
— Вот видишь, Петюня, и с чувством юмора у тебя временные трудности.
— А я тут что, на отдыхе, что ли? — спросил Петюня и улыбнулся, и я видел, что вся его сердитость уже прошла и что удальство и нахрапистость Жеглова ему даже чем-то нравятся — наверное, глубинным сознанием невозможности самому вести себя таким макаром, чтобы чужой хлеб располовинить и тобой же довольны остались.
— У тебя, Петюня, работа умственная, на месте, а у нас работа физическая, целый день на ногах, так что нам паёк должны были бы давать побольше.
В дверях я оглянулся и увидел, что на круглом веснушчатом лице Соловьёва плавает благодушная улыбка и покачивает он при этом слегка головой с боку на бок, словно хочет сказать: ну и прохвост, ну и молодец!..