Хочет молчать — его право, это ведь тоже способ защиты. — Наверное, на моём лице выразилось удивление, потому что Глеб пояснил: — Ты не удивляйся, орёл, у нас ведь не только рукопашная. Приходится частенько, как бы это сказать, умом, понимаешь, хитростью схватываться. И когда обвиняемый молчит, он как бы приглашает: валяйте вы свои карты на стол, а я свои приберегу, имею право не в очередь ходить, понял? Я ваши карты погляжу, а потом свои козыри обмозгую. Так что пусть молчит…
— А как же мы будем? — спросил я.
— А очень просто. У нас своё дело — будем с уликами работать. Панков сейчас приедет — даст указания. А Груздев пусть сидит себе, думает. Денёчков пять его совсем трогать не надо — пусть поварится в собственном соку. Он всю свою жизнь за это время переберёт, все свои прегрешения вспомнит! Да ещё прикинет, в чём мог ошибиться, промашку дать, что мы ещё вынюхали, что ему на стол выложим завтра. Это он сейчас от нервного шока спал, а вскорости спать перестанет, это уж будь спок…
Приехал Панков.
Панков поставил в угол свои шикарные галоши, на гвоздь повесил зонтик и посмотрел на меня поверх стёкол очков, и снова вид у него был такой, будто он прикидывает, боднуть меня посильнее или можно повременить.
Видимо, решил не бодать меня пока, потому что пожевал усердно верхнюю губу и распорядился:
— Дайте мне протокол осмотра…
Я принёс ему дело, раскрыл на первой странице, а Панков снял с переносицы и принялся тщательно протирать очки.
— Классическое корыстное убийство.