Абд-аль-Рахман от души расхохотался:
— Никогда, Али, ни разу за всю мою жизнь так не наслаждался я женщиной, как сегодня ночью моей новой Рабыней Страсти! И если Донал Рай вправду считал, что обязан мне — то стократ со мной расплатился!
Тотчас же послали за Каримом-аль-Маликой — молодой человек не замедлил явиться. Он спал отвратительно, И даже очаровательная невольница, призванная поразвлечь гостя, не сумела рассеять его печали, хотя потом объявила, что в жизни не знала более потрясающего любовника… Зейнаб была для него навек потеряна, и единственное, чего он желал всем сердцем, это как можно скорее покинуть Мадинат-аль-Захра, этот проклятый город…
Калиф оторвался от завтрака и приветствовал почтительно склонившегося Карима.
— Утро воистину доброе, Карим-аль-Малика. Я провел такую дивную ночь, о какой не смел и мечтать! Ты хорошо поработал с Зейнаб. Она — само совершенство. Можешь передать Доналу Раю, что теперь я у него в долгу.
— Я передам ему все, мой господин, — голос Карима звучал безжизненно, но калиф был чересчур возбужден, чтобы обратить внимание на такую мелочь.
— Ну, в искусстве любви она весьма искушена, — сказал Абд-аль-Рахман. — А еще чему-нибудь ее обучали? Она кажется умной и образованной."
"— Такова она и есть на самом деле, — отвечал Карим. — Все ее наставники остались удовлетворены ее успехами. Помимо всего прочего она поет как ангел. Моя мать говорила, что более дивного голоса она не слыхивала. Зейнаб также владеет игрою на трех музыкальных инструментах.
— Ты можешь гордиться ею, Карим-аль-Малика. Ты возьмешь себе еще ученицу? — с любопытством поинтересовался калиф.
— Нет, мой господин. У меня никогда больше не будет учениц. Эта полоса моей жизни кончилась. Теперь я отплываю в Эйре, дабы засвидетельствовать Доналу Раю почтение и передать твои слова, а потом вернусь домой в Алькасабу Малику и женюсь, тем самым осуществив давнюю мечту моих домашних.
— Да, для любого мужчины важно жениться, родить детей… — согласился калиф. — И чем их будет больше, тем лучше. Скажи, а сколько лет Зейнаб?
— Ей пятнадцать, мой господин. — «И она слишком юна для мужчины твоих лет», — подумал про себя Карим. Он сглотнул. Нельзя, никак нельзя обнаружить ревности. Ведь Зейнаб никогда ему не принадлежала. И не будет принадлежать.