— Тринадцать лет я принимала в своей постели убийцу, раздвигала бедра и позволяла ему измываться надо мною… Он заставил меня нарожать ему семерых щенков — и этот, последний, расправился со мною! И теперь, когда я лежу на смертном одре и всего какой-нибудь день отделяет меня от моего торжества, ты отказываешь мне, оберегая свою «честь», словно дитя любимую куклу? Но, Риган Мак-Дуфф, на карту поставлена не только честь клана, но и жизнь твоей сестры и ее будущего ребенка… Как, по-твоему, отреагирует Мак-Фергюс, если узнает, что Груочь вовсе не чистая голубица, каковой он ее почитал? Да он, ни секунды не раздумывая, прикончит ее! Ты единственное спасение сестры, ее последняя надежда, Риган Мак-Дуфф.
— А что, если его семя прорастет во мне? — спросила Риган. — Как я ЭТО объясню в аббатстве Святой Майры?
— Наша мать убедила Мак-Фергюса позволить тебе пробыть с нами еще по крайней мере месяц после свадьбы, — сказала сестре Груочь.
Риган холодно взглянула на мать.
— Всю жизнь вы не замечали меня, а теперь просите о таком… И я не откажу вам только из-за любви к Груочь, — с горечью сказала она, — и потому, что не могу допустить, чтобы на мне была ее кровь… Это вы знали, леди. И точно рассчитали. Проклинаю вас за это! — Риган встала и твердым шагом вышла из комнаты.
Груочь почувствовала неимоверное облегчение:
— Я знала, что она нас не подведет, мама.
— Она и не думает о моем Торкиле, — слабым голосом сказала Сорча. — Она делает это лишь из любви к тебе, моя Груочь. И я рада, что когда меня не станет, у тебя останется она. Не позволяй Мак-Фергюсу отсылать ее, пока не убедишься, что она не беременна от этого выродка Фергюсона. Я не доживу до конца недели, моя девочка.