Та вручила Зейнаб небольшую стеклянную чашу;
— Ты должна помочиться сюда, госпожа. Господин Хасдай исследует твою мочу.
Зейнаб удалилась за перегородку в сопровождении Омы, несущей прозрачную чашу. Через минуту Ома вышла и вручила чашу врачу. Из-за перегородки появилась Зейнаб и уселась на удобный стул с широким, обтянутым кожей сиденьем.
Хасдай-ибн-Шапрут поднес к глазам чашу и некоторое время внимательно смотрел мочу на просвет.
— Моча ее почти совершенно прозрачна, мой господин, — заговорил он. — Но опытному глазу уже заметна легкая, почти неприметная муть.
Калиф кивнул:
— Можешь коснуться ее, Хасдай. Я знаю, что ты целомудрен.
Врач благодарно кивнул и обратился к Зейнаб:
— Дай мне руки, госпожа.
— Отеков не видно — это добрый знак. И ногти свидетельствуют о здоровье, лунки у основания белы и чисты, синевы не видно — это также радует. А теперь прошу вас прилечь, госпожа… — Зейнаб послушно легла, и врач осторожно ощупал ее живот. Удовлетворенный, он поблагодарил ее и обратился к калифу:
— Она несомненно беременна, мой господин, и, похоже, совершенно здорова. Она широка в бедрах и должна разрешиться легко…
— И вовсе я не широка в бедрах! — возмущенно воскликнула Зейнаб.
— Я неловко выразился, госпожа, — извиняющимся тоном сказал Хасдай. — Просто расстояние между бедренными костями достаточно велико, что сулит благополучные роды.
— Ты стройна, словно юная нимфа! — сказал калиф, весело улыбаясь.
— Ты шутишь! Ты смеешься надо мною! — воскликнула Зейнаб и расплакалась.
— Вот и раздражительность — еще один признак беременности, — сухо отметил Хасдай-ибн-Шапрут.
— Проводи моего ученого друга и его помощницу во дворец, Наджа, — калиф старался говорить серьезно, с трудом удерживаясь, чтобы не расхохотаться. Потом заключил любимую в объятия. — Ну-ну, моя любовь, перестань плакать… Я обожаю тебя, Зейнаб — и у нас родится самое красивое на всем свете дитя! Молю Аллаха, чтобы он благословил нас дочерью, столь же прекрасной, как мать! Назовем ее Мораимой.