Сам понимаешь, в той же кухне варился. Хорошенько подумай, вспомни последний день, когда ты видел Берзина и его людей. Любая ниточка, любое неверно брошенное слово. Может, кто из твоих людей мог слышать? Помоги, Николай, и обещаю, к тебе отнесутся по-человечески.
— Да обдумался уже, Пал Егорович… — взмолился арестант. — Берзин тем еще партизаном был, никогда ничем не делился, только с других требовал. Как же, он ведь из самой области…
— А ты еще подумай, — настаивал Малютин. — Глядишь, и родится чего.
— Ладно, подумаю… — Арестант опустил голову. — Что с моей супругой, Пал Егорович?
— В порядке твоя Инга, не волнуйся. Никто ее не собирается арестовывать. Я присмотрю за ней, пока ты… ну, сам понимаешь.
— Пал Егорович, может, замолвишь за меня словечко? — Костров поднял голову, губы его задрожали. — Ты ведь не последний человек, сделай что-нибудь, похлопочи, я по гроб жизни не забуду… Ведь не враг я, пойми, не враг. Сам не понимаю, за что страдаю…
— Ладно, — поморщился Малютин.
Арестант закивал, снова зашмыгал носом.
На душе остался осадок. Заходило солнце, тускнели дневные краски. Максим приводил в порядок мысли, со своими людьми почти не контактировал. На дачу прибыли двое в штатском с удостоверениями НКГБ. Малютин представил их лично: старший лейтенант Цветков, старший лейтенант Малашенко. Люди проверенные, не первый год в органах.
— Не волнуйся, Максим Андреевич, — шепнул Малютин, — эти двое не подведут и не спалят. Знаю их лично, еще по Тбилиси.
Перед закатом Шелестов вышел на крыльцо. Перехватил задумчивый взгляд Екатерины, отозвался вежливой улыбкой.