Спала на полу среди незнакомцев, источавших зловоние, и сама выглядела и пахла не лучше. Не имела возможности привести себя в порядок."
"Вечером, окончив работу, люди выстраивались у корыта, чтобы помыться. Длинное и глубокое, оно тянулось вдоль стены одного из бараков и напоминало кадки, из которых пьют лошади. По мере того как очередь продвигалась, вода, нагретая за день солнцем, становилась темнее — коричневая муть с чужими волосками и чешуйками кожи. Впервые, голая моясь на виду у всех, Ева едва не плакала, но с тех пор была слишком измучена, чтобы испытывать стыд.
Снова и снова Ева поднимала голову, чтобы посмотреть, как сдвинулось солнце. Руки отваливались, глаза жгло от пота, стекавшего по лицу. Раны под слоем грязи кровоточили. Из-под манжет сорочки выглядывали кандалы обгоревшей кожи. Силы были на исходе, а этот долгий день не желал заканчиваться: проклятый слепящий диск, казалось, не приблизился к горизонту ни на дюйм.
Первые месяцы в Ордене Ева не думала ни о чём — выживала, но теперь, когда она стала выносливее, воспоминания не давали покоя. Предательская память вела себя избирательно, подсовывая идеализированную версию прошлого. Перед глазами всплывали светлые моменты, а сцены насилия уходили в тень, нечёткие, словно размытый задний план на фотографии. Ева ловила себя на том, что скучает по демону. По уютным вечерам у камина и шахматным партиям, по разговорам под треск огня, по чувству защищённости и заботе, тактичной настолько, что Ева заметила её, когда лишилась.
Иногда Ева видит сны, а в них — прошлое. То, до Пустоши. Мир в нём прост, прикосновения не рождают панику. Там, в этом прошлом, Кира обнимает её за шею, а родители ссорятся над разбитым зеркалом. Лаковый начёс Марты блестит. Экран отцовского смартфона скалится трещинами. Просыпаясь, Ева плачет. Плачет и не может остановиться.
Кажущийся бесконечным день уступил место сумеркам. Над горизонтом протянулась багровая полоса заката.