Как ни в чем не бывало прогуливались люди, мамаши катали в колясках детей, судачили на скамейках старушки, то и дело мимо проезжали машины. Большеголовый сидел в той же позе: прошло всего десять минут он не успел устать. Ему предстояло участвовать в убийстве, он был к этому готов. И ничего не знал о том, что планы изменились. Расстегнув рубашку до пояса и зажав между ладоней завернутый в платок «браунинг», Расписной сел рядом, сделав вид, что вытирает руки. Большеголовый покосился недовольно и отвернулся.
– Здорово, Тула!
Большеголовый вздрогнул.
– Глянь сюда! – Расписной приподнял платок, показав нацеленный в живот соседу пистолет. – На чужую землю залез, разбираться надо… Железки есть?
Конечно, стрелять здесь было крайне нежелательно. Но блатные – народ дисциплинированный и под пушкой стараются не дергаться. К тому же Тула смотрел не столько на оружие, сколько на татуированную грудь Расписного.
– Я вообще не при делах, – хрипло сказал он, выворачивая карманы.
– Тогда слушай внимательно, брателла, – по-блатному растягивая слова, сказал Расписной. – Твои дружки уже копыта отбросили. Наши ребята тебя хотят следом пустить. Но раз ты не при делах…
Он подумал, почмокал губами:
– Убили! Человека убили, – раздался издали истерический женский крик. Это произошло на удивление вовремя, чтобы произвести максимальный эффект.
– Из окна выбросили! Милицию вызывайте!
У Тулы на лице выступила испарина:
– Они мне не корефаны, я их знать не знаю…
– Ладно, живи! – выдержав паузу, наконец кивнул Расписной, и Тула перевел дух.
– Понял, братское сердце, – Тула встал, прижимая руки к груди. – Сукой буду – больше сюда не заявлюсь!"
"Большеголовый мгновенно исчез. Жадный до зрелищ народ бежал за дом, чтобы посмотреть на труп Эйно. Крики, шум, суматоха… Очень быстро подъехала ПМГ-6.
– Как отдыхается, командир? – весело спросил тот, потому что Волков взял законный выходной.
– Нормально. К отцу друг приехал, вот пришли в гости, а тут какая-то фигня…
– Не дают отдохнуть спокойно! – посочувствовал старший экипажа.
Они пробились сквозь толпу. При виде милицейской формы народ расступался без звука.