– Стой тихо и дыши в тряпку, пока до тебя дело не дошло! Что ты про душу-то знаешь? Мне твоя немчура не только в душу наплевала, всю жисть искалечила! Паскуды! Я пацаном был, только восемнадцать стукнуло, они меня посулами сманили! Потом сами сбегли, а меня на муки бросили! И ты такой же гад!
– Долбанулся, старый? Шнитман-то тут при чем?
– Да при том! Ты с ним – два сапога пара! Жаль, не всех жидяр я передушил! Их с малолетства надо на штык сажать или в огонь… И вас, фашистов, туда же! Моя бы воля – я б вас рядом к стенке прислонил! А ну, беги, коли жить хочешь!
Вольф протянул руку, словно желая взять разбушевавшегося Головко за пуговицу.
– Ты, сука, что думаешь, – медленно и зловеще произнес он, – я твой фуфловый базар слушать буду?
Полицай смотрел на него в упор побелевшими от ненависти глазами. Сейчас он не казался стариком. Он явно ощущал на плечах черную форму и тяжесть винтовки в руках. Много лет назад беззащитные люди, встречая этот взгляд, испытывали безысходный животный ужас. И сейчас он смаковал сладость безвозвратно ушедших времен.
– В распыл пущу, фашистское семя! В ногах валяться будешь, сапоги лизать!
– Глохни, старый козел, – без выражения сказал Вольф. И ткнул его пальцем под грудь – быстрым, коротким движением, рядом с пуговицей, за которую, казалось, только что хотел ухватиться.
Будто машина времени перенесла Головко в современность, где не было ни формы, ни винтовки, ни власти, ни силы. Лицо его посинело, он согнулся, как перочинный нож, и, судорожно хватая ртом воздух, повалился на дощатый пол.
– Ты чего к старику привязался? Никого моложе не нашел?
Плотная толпа осужденных окружила их плотным кольцом, голос раздался откуда-то сзади, и Вольф не сразу отыскал враждебное лицо Азарова.
– Ну ты-то моложе. Давай, иди сюда!
Тот не двинулся с места, только погрозил пальцем:
– Свои порядки здесь не заводи, Расписной. Жиды и немцы у нас командовать не будут.
– Это точно, мы на русской земле, – поддержал кто-то Азарова с другой стороны.
– Да идите вы все в жопу! Я метлой трепать не привык. Кто хочет помахаться
– выходите!
Но вызов принят не был. Толпа начала молча расходиться. Головко остался лежать на полу. Он не был никому нужен. Заступались не за него – выступали против Вольфа.
Волк подошел к Шнитману.