Эти опасения обсуждались взбудораженными «ближниками» на штабном совете, как обычно щедро сдабриваемом жратвой и выпивкой. Так сытно и обильно я в жизни не питался. Если бы не вечная нервотрепка, разжирел бы, как хряк для сельхозвыставки в Нижнем Новгороде.
Мнение «ближников» было едино: надо срочно сниматься и идти на юг, поближе к Румынии.
– Будем сидеть здесь! Пока не скажу выдвигаться! – резко оборвал Коновод.
Я уже голову сломал, пытаясь понять его наполеоновские планы. Но ясности не прибавлялось.
– Так красные рядом. Сдохнем же! – заволновался народ."
"– Это еще когда будет. А кто против – сдохнет здесь и сейчас. – Рука потянулась к объемному карману кожанки, где лежали фляга и наган.
«Кабинет министров», по опыту знающий, что от командира можно ожидать что угодно, испуганно замер, прикидывая, что он вытащит: флягу или оружие. Коновод вытащил флягу и гаркнул:
– Все! Решено! Разойдись!
На следующий день в село прискакали четверо всадников на взмыленных лошадях.
Они долго переговаривались с главарем в штабной хате, из которой вытеснили всех, да еще и соглядатая у входа поставили, чтобы никто не подслушал. Эх, иметь бы уши метра полтора да услышать, о чем там ведут беседу.
После этого совещания лагерь забурлил – завтра выступаем! Человеческая масса задвигалась, начала собираться и протрезвляться. Десятники пытались вернуть свое воинство в боеспособное или хотя бы транспортабельное состояние. А я, пребывая в отдельной хате, выделенной мне от доброты душевной, все страдал вопросами без ответов: что происходит и какие вести привезли «гвардейцы»?
Как стемнело, Одессит, вечно расположенный как к кипишу и войне, так и к отдыху, заснул крепким невинным сном.
Уже собрался идти искать его, а потом по ходу поднимать своих, но он заявился сам.