""А может они будут ассистировать?"" — опять ужаснулся Семен.
Но те стояли вполне безучастно, рассматривая теперь как старательно моет руки
Расим Газанфарович. Тот уже сменил ватный халат на медицинский и полосатую
тюбетейку — на белоснежную, как видно тоже медицинскую. А руки мыл долго. В
ведре, из которого поливала тетя Паша, вода уже кончалась, а он все тер и тер
ладошку о ладошку… И вдруг плюнул, истерично, как бешеный верблюд, что-то
заорал, оттолкнул тетю Пашу и кинулся к телефону. Нервно, срываясь пальцем с
диска, набирал номер, долго, то на просительных тонах, то срываясь на крик,
что-то объяснял невидимому собеседнику и все время кивал в сторону Семена,
безумно уставшего от ожидания и боли… Наконец Расим Газанфарович выдохся, обмяк
и, выслушав напоследок наверное что-то весьма нелицеприятное, кажется еще больше
пожелтел лицом.
засуетилась, раскладывая на столике хирургический инструментарий, а Семен
приготовился к самому худшему…
Поздно вечером,
когда отошла местная заморозка, Семена крючило от жуткой боли: успокоительные
уколы совсем не помогали.
натруженные извитые синими венами руки. Говорила спокойно и мерно, словно
убаюкивала:
— Завтра жарко
будет, вон лягушки в арыках не угомонятся никак. В рубашке ты родился, вовремя
Расим Газанфарович флегмонозу твою удалил, еще бы чуть-чуть… А осень-то у нас
нынче урожайная выйдет, виноград-то, посмотри, как блестит… Ничего, дело
молодое, через три дня вставать начнешь, еще и дыньки нашей поешь… И Расима Газанфаровича
с удачным почином, а то боялся — практикант, мол.
барана резать. Вот обгуркается, глядишь, и у нас останется. Точно останется, да
и как же мы без врача?
Между вспышками
боли, которые раскаленными точками промеж коротеньких успокоительных тире
проскакивали через перекопанную хирургическим железом внутренность, Семен
неловко ворочал грузными мыслями: ""Без диплома… у, зараза… совсем зарезал…
убью.
Утром пришел
Расим Газанфарович, долго желтел над кроватью, жмурился и самодовольно
улыбался: ""хорош урус"": Спрашивал что-то про живот и самочувствие, но
Семен больше молчал и презрительным взглядом отталкивал от себя эту масленичную
гору в полосатой тюбетейке…
""Чуть не
сдох под ножом мясника"", — думал Семен, ковыляя в уборную.