Они раздутыми овечьими шкурами
наползали из-за спины Петра Варфоломеевича и массивными террасами громоздились
впереди., как раз там, где предположительно и находилась конечная цель его
путешествия…
Петр
Варфоломеевич попытался вызвать в памяти не раз виденное на портретах крупное
волевое лицо Грибова, быть может чуть-чуть одутловатое и обрюзгшее от бессонных
ночей, проведенных в заботах и трудах, но выходило как-то не так: то брови
слишком густыми выходили, то лысина великоватой.
Петр Варфоломеевич взялся прикидывать, где сподручнее мастеров найти, чтоб пили
не шибко и дело знали. На заводе, где уж второй год Петр Варфоломеевич работал
вахтером, вроде бы и имелись кандидаты на такое дело, — своя строительная
бригада, — да только все, как на подбор, сильно пьющие, да и с ленцой. А уж то,
что через каждое слово, матерщина, про то и вообще вспоминать не хотелось.
таких на Божье дело? Никак нельзя…
В последнее
время в жизни Петр Варфоломеевич появилось много этих самых ""нельзя"".
Но привык, стерпелся, и большие и маленькие ""нельзя"" его уже не тяготили.
С маленькими, конечно, было труднее. Ну, что за беда, к примеру, яичко в пост
съесть или кифирчика испить? Смешные запреты, но… нельзя. Если в этом себе
слабинку дашь, то и в большем не устоишь. Таков закон. Вроде бы и жалко
Терентьевича, пытающегося что-нибудь с завода уворовать — мелочь какую, ведь
свойский мужик… но нельзя.
лучше? Назвался груздем, полезай в кузов; на вахте сидишь — пусть и не своему,
но сторож. Терентьевич теперь недобро косится, бормочет что-то по углам, но в
его смену нести не рискует… Однажды ночью Петр Варфоломеевич задержал целую
группу ""несунов"": разобрали ценный японский прибор — и ну его через
проходную по мелким частям.
это дело нечистое вляпались. И жалко их было, по человечески жалко, но нельзя
на такое сквозь пальцы смотреть. Директор потом выяснял: ""В чье, мол
дежурство, кто задержал?"" — ""Да Варфоломеич и задержал"", —
сказали. ""Молодцом"", — директор пожал руку и с улыбкой добавил:
""Устроил ты им Варфоломеевскую ночь"".