Все как обычно. Укол какой-то сделал, я после него сама не своя. Не знаю, что он мне такое вколол.
— И когда будет результат?
— Не скоро. Он сказал, надо будет еще несколько раз обследование повторить, мой случай очень сложный. Мирон, ты не мог бы поговорить с Василием Игнатьевичем, чтобы мне больше уколы не делали? Я боюсь.
— Боишься? — удивленно рассмеялся Мирон. — Вот уж никогда бы не подумал. Ты же так давно болеешь, что должна была бы уже привыкнуть к ним.
— Ты не понял. У меня аллергия на очень многие лекарства.
— Заморский? Почему?
— Он по-русски не говорит.
— А как же ты с ним общалась?
— Василий Игнатьевич переводил.
— Почему же ты не сказала им сразу, что тебе нельзя делать уколы?
— Я стеснялась, — призналась Наташа. — Пожалуйста, Мирон, поговори с ним, ладно?
— Конечно, раз ты просишь.
Мирон очень рассчитывал на то, что Василий сам заведет разговор о лекарствах, которые нельзя давать Наташе.
На следующее утро Мирон едва смог дождаться, когда можно будет идти к Наташе. Поняла ли она его? А если поняла, то сумела ли сделать все, что нужно? А даже если и сумела, то будет ли от этого толк? Надо выбираться отсюда, спасать свою шкуру, пока не поздно. И на Наташу вся надежда. Потому что Наташу, может быть, все-таки кто-то ищет.
Сегодня Наташа выглядела еще хуже. И без того бледное ее личико стало совсем прозрачным, на нем, казалось, жили одни глаза. Но они жили! И еще как. Они светились каким-то невероятным серо-голубым светом, и это обрадовало Мирона.
— Почему такой усталый вид? — осведомился он, усаживаясь рядом с ней за компьютер. — Плохо спала?
— Совсем не спала, — ответила она.
— Всю ночь? — недоверчиво переспросил Мирон. — Ты всю ночь училась печатать?
— Конечно. У меня пальцы непослушные, непривычные, их надо разрабатывать. Зато я набрала целых десять страниц из твоей книжки. Только ты мне не показал, как формулы делать. Там же специальные знаки нужны.
— Ну-ка, проверим, что ты напечатала. Показывай свой труд.
Наташа, быстро щелкая «мышью», вывела на экран текст.