Всё свободное время я делаю дополнительные упражнения и практически не выхожу из тренажёрного зала, давая максимальную нагрузку на своё тело.
С речью сдвиги есть, но не такие быстрые, как мне хотелось бы. Приходится заново тщательно проговаривать каждый звук. И на некоторые уходит очень много времени. Я понимаю, что нужна практика, но заставить себя с кем-то «говорить» никак не могу, словно стоит какой-то невидимый барьер.
Ещё я безумно скучаю по моему ангелу. Надя делится, как проходит её день, рассказывает незначительные новости, присылает смешные видео с Вальтером, голосовые сообщения – их повторы я могу слушать бесконечно – но мне кажется, что она всё равно что-то не договаривает.
Я не сразу заметил, что Серж стал каким-то угрюмым. Он ежедневно интересуется моим здоровьем, но видеться мы стали гораздо реже. Честно говоря, я не придавал этому особого значения, считая, что тот занят по работе, пока в одно из своих посещений, Серж не попросил написать Марине.
Всё это время я старался не думать о женщине, из-за которой мне пришлось оставить Надю. В том состоянии, котором я был, я не смог бы противостоять своей законной жене. Именно желание вернуть речь заставило меня согласиться на эту долбанную реабилитацию. Молчать в суде – значит, заранее проиграть его, а этого допустить нельзя. Я ни минуты не хочу находиться с Мариной рядом, и даже ребёнок не сможет заставить отказаться меня от развода.
Я до последнего уверен, что Марина обманула, предъявив справку о несуществующей беременности, чтобы избежать развода. Зачем? Этого я не знаю.
Детектив тоже не даёт пока никаких объяснений. С вопроса: «Что сообщил Дэвис?» начинается любая наша встреча с Сержем. Дядюшка понуро качает головой, словно тоже лишён возможностей речи. Это означает только одно – никаких изменений. Серж показывал мне снимки, которые присылал по его просьбе Йен.
– Алексей, – начинает Серж, и по его интонации я уже догадываюсь, что разговор будет непростым.
– Надя? – спрашиваю обеспокоенно.
– Нет. С Надей всё хорошо.