И в огромном окне точно таким же лимонным кругом выкатилась луна, вокруг которой совершали молчаливый исступленный танец занавеси...
– Это всегда оставалось тайной – чем доволен или недоволен мой дед, – вдруг проговорила Мария по-английски, без улыбки... – Меньше всего я старалась угодить его памяти... По рассказам Симоны, вспышки его дикой ярости стоили семье не одного разбитого сервиза... Просто я подумала, что достаточно уже этот дом стоял в руинах, он избыл свой позор и свою вину, и достоин счастья... Как и все мы.
Она поднялась и принесла из кухни бутылку какого-то ликера, медленно, аккуратно разлила по трем рюмкам.
– Вот и выпьем за твое счастье, – проговорила моя подруга, человек в высшей степени несентиментальный... – Симона! – она по-итальянски сказала что-то старухе, я поняла, что пригласила ее выпить с нами... Та покачала головой, скалясь разверстой улыбкой, и стала надевать платок перед большим зеркалом в старой бронзовой раме... В зеркале я и поймала лицо Марии, глядевшей в спину Симоне долгим ласковым и печальным взглядом.
– Моя бесприданница... – пробормотала она по-английски.
Старуха махнула нам, прощаясь, и ушла... А Мария заговорила вдруг по-итальянски быстро, горячо... принесла из кухни пачку сигарет, и обе они закурили... Моя подруга бросала отрывистые реплики, а Мария продолжала говорить, говорить – необъяснимая горечь звучала в ее голосе... Я поднялась и подошла к окну.
Вселенский Левиафан дышал так близко за стенами дома, ленивая волна время от времени вбрасывала языки пены на деревянный настил террасы, несла влажную взвесь на окна, рокотала, шипела, урчала.
Вдруг рывком отворили входную дверь, и дом сразу наполнился шумами: стуком брошенных на пол теннисных ракеток, хрипловато-простуженным смехом, капризным голосом, топотом кроссовок по деревянным ступеням.
Это Сандра вернулась с подругой и в течение трех минут успела дважды промчаться сверху вниз по лестнице в поисках чего-то, что она трагически требовательно и безотлагательно искала, а мать не знала – куда потерянное задевалось.
– Все, – смеясь, сказала Мария, – забыт покой...
Мы стали прощаться...