(несколько коротких мгновений в торжественном молчании моих вергилиев я нащупывала по карманам очки, наконец нашла и надела)... по берегам которого лежали на зеленой травке белые тюлени. Словом, это было лежбище нудистов, ничего особенного.
– Ну, полюбуйся, – со смешком процедил муж моей подруги, – вот так они и загорают. Причем течение в ручье сильное, однажды человека отнесло километра на два, он выкарабкался на берег и к своей одежде возвратился в переполненном трамвае.
Мне предлагалось пройти напрямик, к противоположным воротам парка. Но я медлила...
Эта поляна с бледными дряблыми телами произвела на меня потустороннее впечатление... Словно передо мной широким полукругом располагались актеры, отдыхающие от сцен дантова «Ада». Какая-то девица, вскочив, подала мяч сцепленными замком руками и с криком «Гюнтер, Гюнтер!...» – побежала куда-то в сторону, тряся на ходу подбитыми ватой ягодицами.
Сразу же моя память явила сельскую баню в киргизском селе на озере Иссык-Куль, куда в детстве нас с сестрой вывозили на летние месяцы; мою ненависть к шайкам, горячей воде, плотному пару, жемчужным скользким телам голых женщин. Но, главное, мою ненависть к публичности голого тела.
И это странно. Ведь я – дочь художника, выросшая в семье, где в шкафах стояло множество альбомов с репродукциями картин великих мастеров, писавших обнаженную натуру.
Никогда тема обнаженности не была в семье запрещенной или стыдной.
Откуда же это тошнотворное пуританство в моей крови, странное, особо крепкое устройство внутренних тормозов, вроде того, как на конвейере по производству автомобилей некий умелец от Бога срабатывает одну из деталей, тормозное устройство; и вот проходят годы, машина дряхлеет, ржавеет корпус, барахлит мотор... А хозяин, поглаживая баранку, удовлетворенно замечает: «Но тормоза – железные!»
Однако в юности, лет семнадцати, я получила путаное и сдавленное объяснение моему необъяснимому, очевидно, врожденному, шоку от зрелища толпы голых людей.