Поскольку я этим заняться не могу по причине ранения и морального потрясения.
Он издевался над ними! Но Дашу не смутил его тон. Она захлопотала, быстро нашла посуду, хлеб, нарезала то, что нашлось в холодильнике. Через пять минут рядом с диваном и креслами стоял журнальный столик, уставленный закусками. Крутой извлек из своего портфеля бутылку французского шампанского и армянский коньяк.
— Послушайте, — обратился он к Кате почти ласково. — Верните мне одежду. Неужели я обречен встречать Новый год в банном халате?
— Да вы не стесняйтесь! — встряла Даша.
— Боюсь, придется в халате, — вздохнула Катя и уселась на мягкий пуфик. — Вы сможете одеться, как только я покину этот дом.
— Мне очень интересно, когда же вы наконец собираетесь меня покинуть?
— На рассвете, — ответила Катя.
— Ну что ж, тогда знакомьте меня с вашими друзьями. — Бизнесмен занялся шампанским.
— Даша. Вадим.
— Марат Борисович. Ваш покорный слуга. Кстати, я обещал разбудить дочь, а я всегда выполняю свои обещания.
Он резко поднялся, но вместе с ним вскочила Катя.
— Не беспокойтесь, Марат Борисович, я сама поднимусь за ней.
— Вы напугаете ее! — запротестовал Шатров, но Катя уже выходила из гостиной.
— Я никогда ничего не сделаю вашей дочери, — бросила она на пороге.
Наверху в маленькой спальне горел ночник. Девочка спала, отвернувшись к стене. По подушке рассыпались ее мягкие светлые волосы. На тумбочке возле кровати сидела кукла в старинном сложном платье. У куклы было очень милое, почти живое личико.
Где же мать? Вероятно, матери нет. Ни на одной фотографии нет женщины, которая подходила бы на роль жены этого Марата.
Катя поймала себя на мысли, что нарочно выкапывает в своей душе неприязнь к этому типу, к его благополучию, к его избалованной дочке. Неприязнь, как оправдание тому, что она сделала.
Но по мере того как она прикасалась к чужой благополучной жизни, собственная решимость становилась зыбкой, как старый мосток через речку, а неприязнь не приживалась.