Ее зеленые глаза становятся темными. Они сейчас похожи на летнюю листву.
— Любишь? — удивляется.
— Сам в шоке, — нервно смеюсь. — Не могу без тебя. Честно.
Она крепко обнимает меня за шею, прижимается и замирает. В ногах у нас шуршит пакет с термосом, а внутри все вибрирует от ее тепла.
— Нам надо идти, — отстраняется.
— Да, — нехотя отлипаю от перил.
Ее тепло быстро растворяется в холодном воздухе. Под форменной рубашкой носятся дикие мурашки, требующие еще немножко погреться. Передергиваю плечами. Куртка не спасает от этой волны озноба.
Сажусь на диван в просторном холле больницы. Кошкину маму перевели в палату и на этаж она уходит без меня.
Глава 25. Мама
София
С легким волнением захожу в палату. Одноместный вип с холодильником, телевизором и душем. На окне приятные бежевые жалюзи и обстановка в целом не такая давящая, как в интенсивной терапии. Больше света, больше воздуха.
Мама молча смотрит в окно. Она точно услышала, что я вошла, но реакции никакой.
— Мам, привет, — беру стул, подхожу к кровати.
— Ты знала, что я не смогу ходить? — ее голос звенит и больно режет прямо по мне. Я боюсь, когда она такая. — Знала?! — повышает голос.
— Да, мне сказали, — отвожу взгляд.
— И про то, что Владимир погиб, — по ее щекам катятся слезы, — тоже не сказала. А ведь спрашивала тебя.
— Мне запретили тебя волновать, прости. Я очень боялась потерять тебя, мам, — мне больно и обидно от ее обвиняющего тона.
— А мне казалось, ты только об этом и мечтаешь, — острый, злой взгляд отыскивает мои глаза и впивается в них.
— Зачем ты так? Мне было страшно! Страшно, понимаешь?! Я одна осталась! Если бы не Борислав Георгиевич, не представляю, как бы справилась со всем. Чем бы оплачивала твое лечение и как хоронила Владимира. Я сюда рвалась, пока ты была без сознания, меня не пускали. Он договорился, чтобы я иногда могла просто смотреть на тебя. И я приходила, мам.
— Соня, подожди, — замираю у двери. — Ты должна была мне сказать. Ты, а не чертовы врачи!
— Эти чертовы врачи спасли тебе жизнь, мама! — кричу на нее в ответ. — А я сказала бы, но позже. Тебя только из реанимации перевели, я дышать в твою сторону боюсь, чтобы хуже не стало. Но ты же не видишь, правда? Ничего хорошего во мне не видишь.