Оказывается, за этой сценой наблюдали два шерифа. Их нагрудные звезды ярко сверкали на солнце, а на лицах сияли широкие ухмылки. Они не спеша двинулись в сторону побоища.
Оцарапанный склонился над лежащей без чувств девушкой и, вложив всю свою злобу в удар, резко ткнул дубинкой под задравшуюся полу халата.
Затем все пятеро, поворотившись к шерифам спинами, поспешили прочь. К тому времени, когда шерифы дошли до лежащих без сознания негров, компания скрылась за углом дома.
Кейд вернулся в номер и опустил камеру. Он дрожал.
А теперь ему больше всего хотелось выпить.
Он тронулся было в сторону стола, но застыл как вкопанный, ощущая ледяной холод вдоль позвоночника.
В дверном проеме стоял Митчелл и глядел на него в упор своими глазками, похожими на мокрую речную гальку.
Секунду они молча изучали друг друга, затем Митчелл вошел внутрь номера и прикрыл за собой дверь.
— А ну гони камеру, сукин ты сын, — сказал он.
Кейд стоял и думал: «Как это может быть, что всего за двенадцать месяцев я сумел настолько подорвать здоровье, разрушить собственное тело и одурманить мозги, что стал совершенно бессилен? Именно тогда, когда сила нужна мне больше всего. Год назад этот мерзкий коп… эта пародия на головореза на меня взглянуть бы не посмел, а сейчас я его боюсь. Мне с ним не справиться. И он изобьет меня в кровь и заберет снимки».
— Ты что — оглох? — рявкнул Митчелл.
Кейд пятился. Дрожащими пальцами он свинтил телевик с аппарата и бросил его на постель. И все пятился и пятился, пока не уперся спиной в стену.
Митчелл медленно надвигался на него.
— Я видел, как ты снимал, — сказал он. — Мы тебя, кажется, предупреждали — не нарывайся на неприятности. Что ж, можешь считать, что они у тебя начались. Давай камеру!
— Можешь ее забирать, — почти шепотом ответил Кейд. — Только не прикасайся ко мне.
Он снял ремешок через голову.
Щелкнул пальцами.