— Если что-то пойдет не так…
— Если мы ничего не сделаем, он умрет в течение часа от повторного приступа, — отрезал я тоном, не терпящим возражений. — У нас нет выбора.
Через пятнадцать минут мы снова были в операционной. Та же команда, тот же пациент, но совершенно другая операция. Если утром это была экстренная нейрохирургия, то сейчас — сложнейшая торакальная и сосудистая хирургия на стыке нескольких дисциплин.
— Знаешь, двуногий, — философски заметил Фырк, который материализовался на полке с инструментами, подальше от кровавой суеты.
— Следи за артерией, шутник, — мысленно сказал я строгим тоном, делая разрез.
Правосторонняя торакотомия по седьмому межреберью. Ребра разведены ранорасширителем — вид открылся неприглядный. Гематома размером с крупный кулак, темная, напряженная, пульсирующая, сдавливающая все вокруг.
— Вот она, наша проблема, — я указал Шаповапову кончиком зажима.
— Вижу, — он уже держал наготове отсос. — Как будем действовать?
— Осторожно. Очень, очень осторожно.
Я начал эвакуацию гематомы. Кровь, как свернувшаяся, так и жидкая, с жадным хлюпаньем заполнила прозрачную трубку отсоса. Постепенно, слой за слоем, словно археолог, расчищающий бесценную реликвию, я добирался до источника проблемы.
— Микроскоп, — скомандовал я.
Тяжелый, шарнирный кронштейн операционного микроскопа был придвинут над раной.
И вот она — артерия Адамкевича. Бледно-розовый, почти полупрозрачный сосуд, сдавленный почти до полной непроходимости, едва-едва пульсирующий. Еще немного — и наступила бы необратимая ишемия спинного мозга.
— Микрососудистые инструменты, — я протянул руку, не отрывая взгляда от окуляров.
Следующие сорок минут растворились в состоянии чистой, вневременной концентрации.
Мой мир сузился до десятисантиметрового круга света под объективом микроскопа. Каждое движение моих рук, увеличенное в десять раз, должно было быть безупречным.
Я осторожно освобождал тонкую артерию от давления, удалял последние прилипшие остатки гематомы, миллиметр за миллиметром проверял целостность сосудистой стенки.