Мужик густо покраснел.
— Мне не очень удобно просить, но у нас тут городок маленький совсем, скучный, а тут съёмки…
— Да вы не переживайте, организую вам проход. У нас завтра как раз с заражёнными сцены будут, перестрелки там, первые дни, когда иммунные ещё не поняли, что происходит. Приходите. На какое имя пропуск сделать?
— Фадеев Пётр Михалыч, — немного неразборчиво пробормотал мужик, вцепившись в руль так, что побелели пальцы.
Лайма глухо заворчала, намекая хозяйке на то, что с их водителем начало происходить что-то неладное.
Шпильку кольнула острая игла жалости. Хороший, в сущности, мужик. Только помочь ему она, к сожалению, не в силах. Тут уж кому как повезёт…
— Приходите, Пётр Михайлович, — прощебетала она и как бы невзначай положила руку на рукоять ножа. — Обязательно приходите. Я всё организую."
"— Сп… сибо, — машина, слегка вильнув, съехала к бордюру у перекрёстка и резко остановилась. — Ну, удачи.
— Это вам спасибо, — отыграла свою роль до конца Шпилька, поспешно выбираясь наружу и выпуская Лайму, и облегчённо выдохнула — убивать мужика категорически не хотелось.
И, проводив взглядом повернувшую на Гвардейскую машину, припустила к уже видневшейся за домами промке.
Пора выбираться отсюда. Началось!
Промка встретила Шпильку обманчивой тишиной. Тут не было ни заборов, ни других разделителей. На закатанной в асфальт огромной площади просто были раскиданы разнообразные цеха с высокими, забранными решётками окнами и торчащими ввысь трубами.
На огромных дверях — амбарные замки. Значит, цеха работают не в три смены, что хорошо — меньше будет заражённых. Даже тупые и медлительные пустыши, навалившись толпой, будут представлять немалую опасность для одинокого рейдера.
Шпилька взяла наизготовку двести третий и двинулась вперёд.
В небольшой деревянной будочке дремал пенсионного возраста охранник в поношенной спецовке.
«Вот-вот переродится», — подумала Шпилька и ускорила шаг, хоть и понимала, что совершает ошибку, оставляя за спиной потенциального противника.
Но связываться с дедком до того, как он окончательно перестанет быть человеком, не хотелось — совесть и старые, не избытые ещё до конца привычки были решительно против.