– Я пойду вещи соберу? – пробивается сквозь шум тонкий дрожащий голос. С трудом заставляю себя вникнуть в вопрос.
– Какие? Зачем? – хмурю брови, отступаю назад, чтобы не смущать девочку своей близостью.
– Алик, ты ее уволишь? Так быстро? – спохватывается Аленушка.
Впервые слышу взволнованные нотки в голосе маленькой занозы. Неужели понравилась нянька? Мне тоже…
– Через пять минут меня здесь не будет, – бодро отзывается она, а у самой глаза поблескивают от слез. Нижняя губа поджимается.
Новенькая храбрится внешне, но я чувствую, что ее зацепили и обидели проделки Алены.
– Стоять, – приказ вылетает прежде, чем я успеваю подобрать правильные слова. – А ты почему мокрая? – отвлекаюсь на цветастое платье.
Взгляд скользит по аккуратной груди, коварно задерживается на оторвавшейся пуговке и оттопыренному краю, чуть ли не ныряет в декольте, но я заставляю себя переключиться на юбку.
Веду ладонью вниз по животу, ощупывая ткань, плотно облепившую упругое тело, а заодно и чувствую жар кожи под ней. Девочка напрягается, затаив дыхание. Боится, что приставать начну, но я лишь стискиваю край юбки. Несколько капель влаги падают на кафель.
Да она мокрая вся, хоть выжимай! И молчит.
– Ну, так я же… – нянька кивает на пол, где остались следы от разлитого сока.
Начинаю сомневаться, что она случайно поднос уронила. Почему на себя? Скорее, это кое-чья спланированная акция. Осуждающе зыркаю на Аленушку, и она без слов улавливает мой упрек, виновато улыбается и косится на свою очередную «жертву». Но та целиком сосредоточена на мне и моей руке на ее платьице.
– Тебе нечего делать на кухне, – наконец, объясняю я. – Готовить еду к нам приходит повар, а это… – указываю на многострадальную плитку, – есть кому убрать.
– Да-да-да, – лихорадочно головой качает, отчего кудряшки смешно подпрыгивают. Они настоящие вообще? Выглядят так, будто девочка всю ночь на бигудях спала.