– Я собирался прийти в храм и прервать церемонию, заявить на тебя права и…
– Превратить мою жизнь в ад, – закончила я за него с тяжелым вздохом. – Помню-помню.
– Ох, Бездна! Сколько же я дров наломал, – муж закрыл на мгновение глаза и провел по лицу рукой. – До конца жизни себе не прощу, как обошелся с тобой в первый же вечер.
– Когда раздел меня и вынудил несколько минут стоять посреди спальни в чем мать родила? – не удержалась я от колкого вопроса.
Хоть злость на Дэниара за этот поступок почти сошла на нет, неприятный осадок оставался в глубине души.
– Я хотел заставить тебя испытать хоть каплю унижения и боли, что довелось мне вытерпеть, как думал, по твоей вине, когда стоял обнаженным перед толпой зевак на невольничьем рынке или добывал золото и драгоценные камни в шахте. Я работал и спал голым. И за первые три года плена провел больше времени без одежды, чем в ней. Ведь рабам она не положена. Зачем на них тратиться, если им на смену скоро придут новые?"
"Я была в шоке от услышанного.
Внезапно перед внутренним взором вспыли несколько картин: Дэниар, протягивающий чумазой девочке серебряник, смеющийся на постоялом дворе вместе с конюхами и извозчиками… Я удивлялась, как после перенесенных унижений ему удалось сберечь понятие гордости и чести и не скатиться на самое дно? Как при всех неизбежных для раба моральных потерях Дэниар сумел сохранить душу живой? Однако следовало признать и очевидное:
– Ты мстил мне, – тихонько проговорила я.
Несмотря на приложенные усилия, укора в голосе не удалось избежать.
По лицу Дэниара пробежала тень. Он взял в руку мою ладонь и переплел наши пальцы. Я не стала противиться. Зачем? Мы оба нуждались в тепле и заботе.
– Стыдно признаваться, но да, пытался. Однако твои слезы и страдания не принесли мне ни счастья, ни долгожданного облегчения. Хотя я пять лет жил мыслями о мести. Они давали мне больше сил, чем скудная еда, которой нас кормили по вечерам.