И если Амур мог кого угодно впечатлить размером клыков, то сердитый Халк был способен любого привести в ужас!
В данную секунду я совсем не завидовала Жоре Либерману. Впрочем, у меня у самой при появлении соседа сердце ушло в пятки и окончательно отлила от лица кровь.
Увидев хозяина, Амур завилял хвостом и от радости запрыгал вокруг, но вспомнив о чужаке, снова принялся рычать.
Егор стоял и смотрел на нас несколько секунд, а затем вдруг развернулся, махнул полой серого пальто и вышел из квартиры. Громыхнул входной дверью так, что Жорик вскочил, а я подпрыгнула на стуле.
- Натуля, кто этот был?! Что он здесь делал?! А-а-а, - испуганно вскрикнул Георгий, когда Амур на него набросился, схватил за штанину и стал трепать. – Убери от меня своего зверя! Снова твои собаки, он же меня съест!
Да, в любви к животным мы с моим бывшем не сошлись. Но помочь ему я не успела – в квартиру внезапно вернулся Беркутов. Вошел так же стремительно, как выходил – широкими шагами, сграбастал Жорика за шиворот и буквально «вынес» его на лестничную площадку.
Я так и сидела с ладонями на щеках и распахнутым взглядом.
- Если еще раз его увижу – покалечу!
Егор остановился передо мной и сунул руки в карманы пальто. Спросил хмуро:
- Что? Сбежала от меня?
Горло пересохло, но отрицать было бесполезно, и я деревянно кивнула.
- К нему?
На этот раз качнула головой:
- Нет.
- Любишь его, Фея? – голубые глаза прямо-таки сверкали льдом, и если бы у меня были силы на злость, я бы Халку ответила все, что думаю насчет его сообразительности после нашей близости в туалете, а так только ответила тихо:
- Дурак.
Егор еще секунду молчал, а затем поднял голову и шумно выдохнул – вытолкнул из легких воздух, прикрыв глаза:
- Это хорошо.
- Что хорошо? Что дурак?
- Все! Потому что я тебя ему не отдам!
Глава 42
Однако стоять и выяснять, каким образом Жорик оказался на кухне – по сути в его квартире, Беркутов не стал.
Вернувшись на кухню, поднял меня со стула и вывел за руку из комнаты. Поставив возле чемодана, развернул к себе лицом и стал застегивать пуговицы на полушубке. И вновь все молча, ни слова не говоря, но при этом до того сжав челюсти, что стало не по себе.