Правила, ясность, определенность и «только вперед» – все это было даже не просто похоже на Разлогова, это был как будто сам Разлогов, говоривший сейчас Глафириным голосом. И Глафиру он вполне мог не отпустить, потому что ему не хотелось… все начинать сначала, а с ней ему было, должно быть, удобно! И «мужчина жизни» – как раз разлоговское выражение, которое Волошин вдруг узнал.
– И я осталась, – Глафира взяла со стола стакан, из которого он только что пил, и глотнула. – Не ушла.
– Очень, – подтвердил Волошин растерянно.
– И еще он сказал, что, когда я решу уйти, он даст мне все, чего бы я у него ни попросила. Дом, значит, дом. Квартиру, значит, квартиру.
– За какое молчание? – осторожно поинтересовался Дэн.
Глафира махнула рукой.
– И Прохорову я, конечно, рассказала о том, какой Разлогов… благородный! Готов не только меня отпустить, но и дать за мной приданое. Так что Андрею нужно было только подтолкнуть меня уйти от него.
Она немного подумала.
– Вот только, как кольцо попало обратно в нашу спальню?! Я думаю, что Разлогов увидел его у этой Олеси, отобрал и вернул…
– Так, значит, остается только его жена, да? – спросил Дэн.
– Да, – твердо сказала Глафира, – и у нее наверняка припрятано свидетельство о браке! Пройдет полгода, и она заявит права на наследство. И Веры Васильевны больше нет, а она могла выболтать какие-нибудь тайны! Хотя самое главное она успела мне сказать. Самое главное – это машина с шофером, которой у Разлогова не было и быть не могло!
– Хорошо, – сказал Волошин с трудом. – Хорошо. Пусть так.