Он все еще лежал, оттаивая, по телу прошла судорога, внутри трещали и дробились льдинки, кололи острыми краями. Он чувствовал, как врезаются иглы, но сразу истаивают, внутри все еще бьет холодная дрожь, но снаружи со всех сторон идут горячие волны, разогревают кровь...
Сперва он был глухим, потом в ушах загремели водопады, но стихли, и когда Олег с трудом сел, с той стороны цветущих зарослей услышал мелкие старческие шаги.
Он так и сидел, опершись руками позади себя, когда из-за дальних кустов роз старческой походкой выдвинулся человек в белом.
Олег собрался с силами, встал, а когда старик приблизился, поклонился в пояс:
— Прости, что я вломился так неожиданно..."
"У старика, седого как лунь, лицо было удивительно чистое, а глаза ясные и светлые. Взор, как заметил Олег, не только чист и светел, но просветлен, словно этот человек в самом деле ухитрился найти путь жить в единстве со всем миром, ни с кем не драться и не кусаться, и, что удивительно, его никто не кусает тоже.
Непривычно добрые глаза смотрели на Олега приветливо, по-дружески, словно на любимого племянника, которого видел последний раз в детстве, а теперь разглядывает с радостным изумлением.
— Я слышал, — сказал Олег с поклоном, — что ты, великий, отыскал путь, как сделать людей счастливыми...
Старик светло улыбнулся:
— Невозможно сделать людей счастливыми, если они того не хотят.
Сердце Олега часто-часто забилось. Он спросил жадно:
— Ты смог бы научить?
— Если захочешь, — ответил мудрец с ласковой улыбкой.
— Еще как, — вырвалось у Олега. — А что... какую службу тебе за это?
Старик укоризненно покачал головой. В голосе прозвучали укор и печаль одновременно:
— Вижу, ты уже столкнулся с жизнью... Мудрость не иссякает оттого, что ею делятся. Может быть, приумножается даже. Если хочешь, я смогу тебя учить.
Грохот ста тысяч барабанов не смог бы заглушить вопль, что вырвался из измученной, истерзанной груди Олега:
— Научи!
Над головой удивительно чистое голубое небо, справа и слева невысокие стены из хрупких цветов, настолько нежных и беззащитных, что любой дикарь остановится, залюбуется, а потом робко отойдет, напролом не попрет, это не толстая стена из бревен или камня, эту стену проломить — все равно что воткнуть нож в собственную грудь...